«Диглоссия – это относительно устойчивая языковая ситуация, при которой кроме диалектов того или иного языка (а у него могут быть стандартизованные формы, распространенные повсеместно или в отдельных областях) существует также сильно отличающаяся строго кодифицированная (часто более сложная в грамматическом отношении) и занимающая более высокое положение форма. Она является носителем большого и авторитетного корпуса письменных текстов, сложившихся или в более ранний период, или в пределах другого языкового коллектива. Изучается эта форма обычно в ходе формального обучения и используется в большинстве письменных и официальных устных коммуникативных ситуаций, но не используется никакой частью этого общества для бытовых разговоров» (Фергюсон Ч.А. Диглоссия. 1959 г.). Ч.А. Фергюсон рассматривает диглоссию как явление, противопоставленное билингвизму, хотя другие языковеды считают ее разновидностью двуязычия. В «Лингвистическом энциклопедическом словаре» указано, что, в отличие от билингвизма, диглоссия «предполагает обязательную сознательную оценку говорящими своих идиомов по шкале «высокий – низкий» («торжественный – обыденный»)». Компонентами диглоссии могут быть разные языки, или разные формы одного языка (литературный – диалекты), или разные стили одного языка («три штиля»)».

Концепцию диглоссии поддерживает Б.А. Успенский: «такой способ сосуществования двух языковых систем в рамках одного языкового коллектива, когда функции этих систем находятся в дополнительном распределении, соответствуя функциям одного языка в обычной (недиглоссийной) ситуации. Если в обычном случае одна языковая система выступает в разных контекстах, то в условиях диглоссии разные контексты (речевые ситуации) соотнесены с разными языковыми системами» [Успенский Б.А. К вопросу о семантических взаимоотношениях системно противопоставленных церковнославянских и русских форм в истории русского языка. – Wiener slavistisches Jahrbuch, 1976, Bd XXII, S. 93]. Успенский считает, что члены языкового коллектива воспринимают эти два языка как один – в его «правильном» книжном, высоком виде и «неправильном» обиходном. Он утверждает также, что элементы «высокой» системы проникают в «низкую», но не наоборот.

Концепция диглоссии возникла в рамках социолингвистики, поэтому прежде всего нужно выявить языковой коллектив. Церковнославянским языком («высоким вариантом» диглоссийной ситуации) активно владели всего несколько десятков, максимум пару сотен человек – церковных писателей, переводчиков, редакторов, сосредоточенных в нескольких монастырских и владычных скрипториях, а позже при Печатном дворе. Остальное население владело церковнославянским языком пассивно: знало молитвы, понимало тексты, но не могло их производить. Это касается и священников.

Согласно Ч.А. Фергюсону, «высокий вариант» «используется в большинстве письменных и официальных устных коммуникативных ситуаций». Но церковнославянский язык использовался только для текстов Священного писания, литургики, гимнографии, агиографии, гомилетики, церковно-канонической письменности. И даже в сфере церковно-канонической письменности может использоваться собственно русский. Например, в специальном постановлении по литургическим вопросам 1164–1168 гг. новгородский архиепископ Илья пишет по-русски: «Оже ся пригодить у служьбы, любо попу, ли дьякону забыти влити вина или воды…» (далее встречаются одна потирь, молвяче и под.; по списку Кормчей XIII в.). Государственные акты, духовные завещания писались по-русски, хотя это официальная коммуникативная ситуация, да еще письменная.

Были попытки изменения статуса церковнославянского языка. С распространением религиозно-политической доктрины «Москва – третий Рим» появились публицистические произведения на церковнославянском языке внецерковного значения. Династия Романовых изначально проявила интерес к применению церковнославянского языка в государственных целях: частная переписка царя Михаила Федоровича с отцом, патриархом Филаретом, и матерью, инокиней Марфой; отчеты о венчании на царство Михаила Федоровича и Алексея Михайловича. Но в XVII в. древнерусская ситуация в корне изменяется: происходит обращение к культуре северной Европы, в духовных школах вводится устное употребление церковнославянского языка, усиливается влияние этого языка на речь приказного сословия. То есть именно в это время возникает ситуация, напоминающая диглоссию, но одновременно происходит подготовка к введению новой формы литературного языка – полифункционального и на национальной основе. Из вышесказанного видно что «дополнительного распределения» функций двух языков не было ни в один период. А о влиянии «низкого» древнерусского языка на «высокий» старославянский общеизвестно.

Теория старославянско-древнерусской диглосии развивается А.В. Исаченко, который утверждает, что в петровскую эпоху, когда старославянский язык потерял авторитет, наступило время «безъязычия», ведь «бесхитростный язык московских дьячков, разумеется, не отвечал растущим интеллектуальным и эстетическим потребностям формирующейся европейской Империи и ее элиты» [Исаченко А.В. Когда сформировался русский литературный язык? – Wiener slavistisches Jahrbuch, 1978, Bd XXIV, S. 129]. «На обломках «глубокословныя славянщизны», на беспорядочной куче разношерстных иноязычных слов и понятий, на сыром материале бесцветного разговорного языка правящего класса с вкраплениями деревенского просторечия нельзя было создать тот язык, с которым Пушкин вступил в русскую и мировую литературу. Тут понадобились именно «посторонние струи», способные растворить в себе все эти столь неоднородные элементы… Французский язык явился основным организующим началом при создании языка Фонвизина, Карамзина, Пушкина и его поколения» [Исаченко А. В. Когда сформировался русский литературный язык? – Wiener slavistisches Jahrbuch, 1976, Bd XXII, S. 131–132].

Вернуться к тексту лекции