Г

Г.О. Винокур

РУССКИЙ ЯЗЫК. ИСТОРИЧЕСКИЙ ОЧЕРК

Винокур, Г. О. Избранные работы по русскому языку. – М., 1959. – С. 11–110.
http://www.philology.ru/linguistics2/vinokur-59a.htm

Глава первая

СЛАВЯНСКИЕ ЯЗЫКИ

…Более или менее положительные и достоверные сведения о славянах начинаются только с VI в. нашей эры. Источники этого времени говорят уже о трех группах славянских племен и, следовательно, языков. Но еще и в IX–X вв., в пору возникновения и первоначального распространения славянской письменности, славянские языки сохраняли такую большую близость, в особенности со стороны их грамматического строя, что отдельные группы славян могли без труда пользоваться одним и тем же письменным языком, так называемым старославянским или древнецерковнославянским языком, о котором подробнее будет речь ниже…

Но… славянские языки были уже заметно дифференцированы. Нет сомнения, что и русский язык к этому времени обладал уже некоторыми своими важнейшими чертами, отличающими его от других славянских языков. Эти специфические свойства русской речи, возникшие еще в доисторический период, легче всего улавливаются в области фонетики. Основные явления этого рода следующие:

1. Первоначальные сочетания tj, dj в отличие от других славянских языков в русском заменились звуками ч и ж соответственно…

2. Сочетания: гласный и плавный согласный между двумя согласными по формуле tort, tolt, tert, telt… заменились в русском сочетаниями torot, tolot, teret – это так называемое русское «полногласие»…

3. По-видимому, незадолго до появления письменности у славян русский язык утратил носовые гласные о, е… В русском языке вместо о носового находим у, вместо е носового – а, перед которым мягкий согласный или j (на письме – я). Так, польскому ząb (знак ą обозначает о носовое) соответствует русское зуб, польскому pięc – русское пять и т. д…

Глава вторая

РУССКИЕ ДИАЛЕКТЫ

Общим именем «русский язык» мы называем русский литературный язык, с одной стороны, и многочисленные местные русские говоры, с другой. Литературным языком принято у нас называть общерусский национальный язык, язык русской культуры, то есть язык государства, науки, печати и т. д. Наиболее отчетливые его образцы содержатся в письменности (в широком смысле слова), но с ним близко соприкасается и во многом совпадает также бытовая речь культурного слоя, интеллигенции.

Местные городские говоры представляют собой ту или иную форму взаимодействия между общим литературным языком и местными говорами деревни. Говоры же русской деревни в зависимость от тех сходств и различий, которые можно между ними установить, объединяются в группы большего или меньшего объема. Таких наиболее общих групп русских говоров считают три: севернорусская, южнорусская и среднерусская.

Севернорусская диалектная группа включает в себя говоры новгородские, олонецкие, архангельские (поморские), вологодские, вятские, говоры Верхнего и Среднего Поволжья, уральские, многие говоры Сибири. Все они объединяются некоторыми общими признаками, но в то же время им свойственны и некоторые разноместные приметы.

В области произношения русские северные говоры характеризуются следующими двумя общими свойствами. Во первых, на севере, как общее правило, произношение гласных не зависит от того, находится ли гласный под ударением или в безударном положении, или во всяком случае зависит гораздо меньше, чем это наблюдается на юге. Это свойство северного произношения лежит в основе так называемого оканья, то есть различения звуков о и а в безударном положении, например, вода, но трава. Иначе говоря, северяне произносят о как о, а как а и под ударением, и в положении без ударения. Во-вторых, в северном произношении качество гласного в очень сильной степени оказывается зависимым от того, какими согласными этот гласный окружен – твердыми или мягкими. Так, во многих северных говорах гласный а после мягкого согласного, а в особенности между мягкими согласными, заменяется гласным е, так что произносят, например: зеть, опеть, мечик вместо зять, опять, мячик; грезь, но грязный, петь, но пятый и т. п. Во многих говорах (например, олонецких, вологодских) наблюдаем в таких же условиях чередование гласных е и и, например, хлеб, но хлибец, сено – на сине, вера – к вире и т. п. В словах этого рода звуки е и и заменяют собой гласный ѣ древнего времени. Вообще следует заметить, что в отличие от южных говоров в большинстве северных говоров древние гласные ѣ и е не совпали в своей судьбе. Очень часто на месте древнего ѣ до сих пор на севере произносят особый закрытый звук, среднего образования между е и и, вроде французского закрытого е (é), например; сéно, лéто. Такое произношение известно, например, в вятских, поморских говорах. В некоторых случаях на месте старого ѣ произносят и во всяком положении, то есть сино, на сине. Это наблюдается в новгородской группе говоров. И лишь в меньшей части случаев, например в некоторых говорах Поволжья, на месте старого ѣ теперь слышится просто е. Во всех северных говорах наблюдаем, далее, исчезновение междугласного ј с последующим стяжением соседних гласных в один, например вместо знает произносят знаэт и потом знат, с более или менее протяжным а. Точно таю же говорят работаэм – работам, Сысоэв – Сысов и т. п. Отсюда же объясняются прилагательные, напоминающие собой древние именные (так называемые краткие) формы, но на самом деле ими не являющиеся, вроде: нóва изба, такá хорóша книга, село Ильинско и т. п. В области согласных звуков общими признаками северного произношения служит, во-первых, г взрывное, то есть как g в латыни и западноевропейских языках, совпадающее с литературным произношением, и, во-вторых, так называемое цоканье и чоканье, то есть неразличение звуков ц и ч, так что вместо обоих произносят или ц мягкое, например цярь, цяшка, или ч, например чарь, чашка (возможны и некоторые иные варианты).

В грамматическом отношении севернорусские говоры характеризуются, например, формами меня, тебя, себя в отличие от южнорусских мене, тебе, себе, окончанием т твердое в третьих лицах глаголов: идет, идут, а не идеть, идуть, неразличением формы дательного и творительного падежей множественного числа, например: обзавестись сапогам, гулять с девушкам, сравнительной степенью на -яе, например; красняе, скоряе, постпозитивной частицей, например: дом-от, изба-тa, село-то, люди-те (или люди-ти), безличными оборотами со страдательными причастиями, вроде: у них хожено (они ходили), деепричастными оборотами вроде: он вышедши, конструкциями типа: принести книга, напоить корова и др. Есть также немало специфических северных явлений и в лексике, например: орать в значении пахать, но пахать в значении подметать, зевать в значении «кричать, реветь», лонись – в прошлом году, баско – красиво, бороновать, а не скородить, ухват, а не рогач (как на юге) и многое другое.

Южнорусские говоры – это говоры тульские, калужские (граничащие с белорусскими), орловские, курские, донские, воронежские, южная часть рязанских, говоры Нижнего Поволжья. Наиболее существенные приметы южнорусской речи такие. В произношении – различие в качестве гласного в зависимости от того, находится ли он под ударением или в безударном положении. На этом принципе основано так называемое аканье, то есть неразличение гласных о и а в положении без ударения. Вместо обоих гласных в безударных положениях произносятся различные звуки – более или менее чистое а, звук средний между а и ы и т. д., в зависимости от целого ряда специальных условий, причем в разных группах говоров по-разному. Существенным для всех этих разновидностей аканья остается, во всяком случае, отсутствие в произношении безударного гласного о и непременное его совпадение с гласным а в одном и том же заменителе. Таким образом, на юге произносят то вада, трава, то въда, тръва (если обозначить буквой ъ указанный звук, средний между а и ы) и т. д., в каждой группе говоров по-своему, притом – по-разному в разных безударных слогах. Рядом с аканьем следует упомянуть так называемое яканье, то есть подобное же неразличение и совпадение в одном звуке гласных а (орфографическое я) и е после мягких согласных в безударном положении. Так, в одних говорах произносят висна, бида, в других – вясна, бяда, в третьих – висна, бида, но вясны, бяды, в четвертых – вясна, бяда, но висне, биде и т. д., в зависимости от различных специальных условий, но каждый раз так, что нет разницы между звуками а и е после мягких согласных в положении без ударения. Другой важнейшей фонетической приметой южнорусских говоров служит г длительное (фрикативное), то есть звук, представляющий собой х, но только произносимый с голосом, звонкий: hapa (гора), hopaт или hорът (город) и т. д. В грамматическом отношении южнорусское наречие характеризуется окончанием т мягкое в третьих лицах глаголов: идешь, идуть, формами: мене, тебе, себе, частым по говорам отсутствием среднего рода, так что говорят: моя ведро, свежей маслы, почти полным вытеснением из употребления кратких форм прилагательного и др. Для южнорусского словаря характерны слова скородить, а не боронить, рогач, а не ухват, лошадь, а не конь и др.

Наконец, среднерусские говоры, занимающие пограничное положение между северными и южными и простирающиеся лентой с северо-запада на юго-восток, примерно от Псковщины через Московскую область к Нижнему Поволжью, характеризуются своеобразным совмещением северных и южных примет. Это говоры, представляющие собой очевидный продукт смешения носителей обоих основных русских диалектов в одно этнографическое целое. Одна из типичных форм этого диалектного скрещения в среднерусской полосе – говоры, характеризующиеся южнорусским произношением гласных и севернорусским произношением согласных, то есть аканьем, но звуком г, а не h, т твердым в третьих лицах глаголов и т. д., например среднерусское гара при северном гора и южном hapa. Именно эта система произношения характерна для московского говора и легла в основу русского литературного языка. Достоверно известно, что московский говор был в прошлом окающим. Таким образом современное среднерусское произношение московского типа исторически есть севернорусское произношение, в котором оканье заменилось аканьем, пришедшим с юга.

Все русские говоры в целом, независимо от различий между их крупными и мелкими группами, отличаются некоторыми общими особенностями от говоров украинских и белорусских. Такой специфически русской особенностью является, например, развитие звуков о и е из старых ы и и в положении перед й, например слепой, мой, пей при украинском сліпий, мий, пий, белорусском сляпы, мый, пій. Другое такое специфически русское явление, уже упоминавшееся выше, устранение древних форм со свистящими звуками на месте заднеязычных, например ноге, руке, сохе вместо древнерусских нозѣ, руцѣ, сосѣ; в украинском и белорусском в этих формах до сих пор сохраняются свистящие согласные (нозі – назе и т. д.). Сюда же надо отнести утрату звательного падежа в русском языке, появление в русском языке форм множественного числа типа города, неизвестных украинцам и белорусам, и некоторые другие явления. С другой стороны, украинские и белорусские говоры характеризуются некоторыми общими новообразованиями, отсутствующими в русских говорах, например украинское кривавый, дрижати, белорусское крывави, дрыжаць, русское кровавый, дрожать; украинское суддя, белорусское суддзя, русское судья и др. Все явления этого рода, касающиеся как взаимоотношений внутри русских говоров, так и их отношений с говорами украинскими и белорусскими, должны учитываться при попытках исторического объяснения той системы, какую представляет собой вся восточнославянская языковая область в ее современном состоянии…

Таким образом, в термине «русский язык» надо различать два значения, соответственно двум основным фазам лингвистической истории восточного славянства. В применении ко времени до XIII-XIV вв. этим термином обозначается язык всех восточных славян как известное, дифференцированное внутри единство, определяемое общей политической жизнью в рамках древнерусского Киевского государства. Как известно, самый термин «Русь» возник первоначально в применении именно к государству Рюриковичей и только впоследствии закрепился для обозначения нового государственного образования и новой народности на северо-востоке. Для времени после XIV в. термин «русский язык» равнозначен термину «великорусский» и отличает русский язык в современном смысле от языков украинского и белорусского.

Глава третья

ПРОИСХОЖДЕНИЕ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

Письменная речь является у восточных славян относительно поздно, только в X в., в результате сложных культурно-исторических и политических событий, с которыми связано распространение христианства в славянской среде. Есть несомненная закономерность в том, как учреждение христианской церкви сказывалось возникновением письменности в разных частях средневекового мира. Мейе в превосходном сочинении, посвященном истории греческого языка, формулирует эту закономерность следующим образом: «Со времени возникновения христианства греческий язык стал языком христианской церкви только там, где говорили по-гречески. В то время как на Западе латынь, язык империи, стала официальным языком церкви, единственным языком, употреблявшимся в судебной «процедуре, единственным языком, служившим только для подготовки священников и распространения науки, на Востоке создалось столько ученых языков христианства, сколько было национальностей, достигших самосознания; священное писание было переведена на готский, на армянский, на коптский, на славянский, для каждого из этих языков был создан хорошо приспособленный алфавит и письменный язык на который переводились греческие сочинения и на котором даже составлялись сочинения оригинальные. Таким образом, в то время как на Западе Европы латынь оставалась единственным языком религии и высокой интеллектуальной культуры, на Востоке сложились языки национальных цивилизаций, которые частично сохранились до сих пор». Как указывает далее Мейе, все эти национальные языки, естественно, многое заимствовали из греческого, потому что они возникали там, где христианство было получено именно из греческого, а не римского источника.

С этими интересными выводами современного французского ученого можно сопоставить то, что было сказано в 1755 г. Ломоносовым о значении славянского перевода священного писания с греческого для истории русского языка сравнительно с ролью, которая выпала на долю латыни в католических странах. Ломоносов писал: «Ясно cie видѣть можно вникнувшимъ въ книги церьковныя на Славенскомъ языкѣ, коль много мы отъ переводу ветхаго и новаго завѣта, поученій отеческихъ, духовныхъ пѣсней Дамаскиновыхъ и другихъ, творцевъ каноновъ видимъ въ Славенскомъ языкѣ Греческаго изобилія, и оттуду умножаемъ довольство Російскаго слова, которое и собственнымъ своимъ достаткомъ велико и къ пріятію Греческихъ красотъ посредствомъ Славенскаго сродно... Справедливость сего доказывается сравненіемъ Россійскаго языка съ другими ему сродными. Поляки преклонясь издавна въ Католицкую вѣру, отправляютъ службу, по своему обряду, на Латинскомъ языкѣ, на которомъ ихъ стихи и молитвы сочинены во времена варварскія, по большей части отъ худыхъ авторовъ, и потому ни изъ Греціи, ни отъ Рима не могли снискать подобныхъ преимуществъ, каковы въ нашемъ языкѣ отъ Греческаго пріобретены. Нѣмецкой языкъ по то время былъ убогъ, простъ и безсиленъ, пока въ служеніи употреблялся языкъ Латинской. Но как нѣмецкой народъ сталъ священныя книги читать и службу слушать на своемъ языкѣ, тогда богатство его умножилось, и произошли искусные писатели».

В обеих приведенных выдержках, столь сильно разъединенных и временем и самим способом рассуждать, содержится тем не менее одна и та же мысль о благодетельной для восточноевропейских славян, и, следовательно, русских, зависимости их письменного языка от древнего перевода христианской литургической литературы с греческого на славянскую речь. Язык этого перевода принято называть старославянским или древнецерковнославянским языком…

Славянские языки, при всех различиях, которые должны были уже существовать между ними в IX–X вв., были все же настолько еще близки друг к другу, в особенности со стороны своего грамматического строя, что письменный язык, созданный Константином и Мефодием на болгарско-солунской основе, оказался вполне применимым и в западнославянской среде – в Моравии, а вслед за тем также и в среде восточных славян. Язык переводов, созданных братьями, стал, таким образом, как бы международным письменным языком славянства в раннефеодальную пору его истории, тем более что в его лексическом составе, наряду с болгарскими элементами, есть очень много элементов западнославянских, не говоря уже о грецизмах, некотором числе латинизмов и т. д. Этот, как его называют, старославянский или древнецерковнославянский язык был язык исключительно книжный, то есть никто им не пользовался в обиходной речи. В известной мере он отличался от местных живых говоров в каждой из тех славянских земель, где он применялся, сначала в качестве языка церкви, а почти сейчас же вслед за тем и в качестве общего учено-литературного языка. Эти отличия, однако, были не настолько велики, чтобы мешать его усвоению в каждой местной среде. Наоборот, знакомство со старославянским языком в Моравии, а затем в Болгарии, в Сербии, в древней Руси создавало в каждой из этих областей грамотных людей и профессионалов книжного дела и, таким образом, клало начало самостоятельной местной письменности. Именно так, в процессе усвоения и переписки старославянских текстов, возникла и древняя русская письменность.

Переводы Константина и Мефодия, несмотря на отдельные, не вполне удачные частности, в целом отличаются значительными литературными достоинствами (они дошли до нас не в подлинниках, а в более поздних списках и обработках, относящихся к X–XI вв.). Громадное культурное значение их для славян заключалось, помимо прочего, в том, что они приобщали славянство к византийской культуре речи, сохранявшей, хотя и в своеобразной форме, прочную связь с античным преданием. Словарные, фразеологические и синтаксические грецизмы, переполняющие старославянские тексты, не нарушая национальной природы древнейших письменных языков славянства, делали их в тоже время законными участниками международной языковой культуры средневековья и служили могущественным средством их собственного литературного развития. Как мы видели, это хорошо понимал уже, в применении к русскому языку, Ломоносов. Позднее превосходно развивал ту же мысль Пушкин, писавший в 1825 г.: «Как материал словесности язык славянорусский (то есть письменный язык, развившийся в России на почве усвоения старославянского – действительная история последнего Пушкину и его времени еще не была известна) имеет неоспоримое превосходство пред всеми европейскими: судьба его была чрезвычайно счастлива. В XI веке древний греческий язык вдруг открыл ему законы обдуманной своей грамматики, свои прекрасные обороты, величественное течение речи; словом, усыновил его, избавя таким образом от медленных усовершенствований времени. Сам по себе звучный и выразительный, отселе заемлет он гибкость и правильность»…

Так или иначе, но старославянские тексты, проникая вместе с христианством в восточнославянскую среду, становились здесь образцами для списывания и подражания. При списывании старославянских текстов и при составлении оригинальных текстов по старославянским образцам древнерусские литераторы иногда невольно, а иногда и сознательно допускали отступления от норм старославянского языка в пользу параллельных явлений своей родной речи. Этим путем вносились восточнославянские черты в орфографию, грамматическую систему и словарный состав старославянских оригиналов. В результате возникал своеобразный и новый письменный язык, в котором скрещивались книжные старославянские и живые восточнославянские элементы. Этот скрещенный язык, то есть старославянский язык русской редакции, и был первым письменным языком восточных славян. Соответствующие явления наблюдаем также в болгарской и сербской письменности XI–XII вв., которая также характеризуется местными наслоениями на языке более древнего типа, восходящем к первоначальным кирилло-мефодиевским текстам. В связи с этим, наряду с русской, различаются еще болгарская и сербская редакции старославянского языка. В нескольких древнейших рукописях находят также отдельные следы моравской редакции старославянского языка, то есть такие особенности языка, которые были занесены в кирилло-мефодиевскую речь солунско-македонского типа из живых моравских говоров.

Есть известные внешние признаки, по которым можно отнести тот или иной памятник древней славянской письменности к одной из перечисленных разновидностей по его языку. Отметим здесь два таких признака. Во всех славянских языках дописьменного периода были носовые гласные о и е. Для обозначения этих гласных в славянскую азбуку были введены особые знаки, так называемые «юсы», юс большой (в кириллице ѫ) для обозначения о носового и юс малый (в кириллице ѧ) для обозначения е носового. Далее, во всех славянских языках той же поры было два так называемых редуцированных гласных звука, то есть произносившихся с крайней степенью краткости и, вероятно, с ослабленным дрожанием голосовых связок, приглушенно (их так и называют часто: «глухие» гласные). Для обозначения этих гласных на письме в славянскую азбуку были введены знаки «ер» для редуцированного непереднего (в кириллице ъ, то есть наш теперешний «твердый знак») и «ерь» для редуцированного переднего (в кириллице ь, то есть наш теперешний мягкий знак). К тому времени, к какому относятся древнейшие из сохранившихся славянских рукописей, то есть к концу X – началу XI в., обе категории упомянутых гласных в разных славянских языках претерпели известные изменения, в результате которых возникали различные колебания в написании соответствующих знаков. Орфография «юсов» и «еров» в древнейших памятниках и дает возможность отнести их к определенной славянской территории. Так, для болгарской редакции старославянского языка характерно смешение юсов и смешение еров в определенных положениях; для сербской – смешение юса большого с буквой у, юса малого с буквой е и употребление ь вместо ъ. Для русской редакции старославянского языка характерно, во-первых, правильное в целом различение букв ъ и ь и, во-вторых, смешение юса большого с буквой у, а юса малого – с буквами а и так называемым а йотированным (я) в зависимости от положения Таким образом, например, старославянское ѧѕыкъ (ср. польское język) может встретиться в болгарской рукописи в виде ѫѕыкъ, в сербской – в виде езикь, в русской – в виде яѕыкъ и т. д.

«Въ оно врѣмя пришьдъшю іисоусови въ страну гергесиньскоу. сърѣтоста и дъва бѣсьна от жялии исходящя лютѣ зѣло яко не можяше никто же миноути поутьмь тѣмь. и се възъписта. глаголюща. что есть нама іисоусе и тебе сыне божии, пришьлъ еси сѣмо прѣже врѣмене моучитъ насъ. бѣ же далече отъ нею стадо свинии мъного пасомо бѣси же моляахоути и глаголюще. аще изгониши ны. повели намъ ити въ стадо свиное, и рече имъ идѣте. они же шьдъше идошя въ свиния. и абие оустрьми ся вьсе стадо по берегоу. въ море и оутопошя въ водахъ» (В то время, когда Иисус пришел в Гергесинскую страну, встретили его двое бесноватых, выходящие из могил, очень свирепые, так что никто не мог пройти этим путем. И вот они возопили, говоря: что нам, Иисус, до тебя, сын божий? Ты пришел сюда прежде времени мучить нас. Вдалеке от них паслось большое стадо свиней. И бесы просили его, говоря: если ты изгонишь нас, то повели нам войти в свиное стадо. И он сказал им: идите. И они, выйдя (из бесноватых), вошли в свиней. И вот устремилось все стадо по берегу в море и утонуло в водах).

Для характеристики этого отрывка как памятника русского языка отметим, к примеру, что здесь въ страноу написано вместо стоявшего в оригинале «въ странѫ, по берегоу вместо стоявшего в оригинале по брѣгоу. На подобных простейших примерах и выясняется скрещенная, амальгамная природа древнерусского письменного языка, в который, следовательно, в определенной пропорции входили два начала: старославянское книжное и восточнославянское живое. Но доля участия каждого из двух основных элементов этой амальгамы в разных случаях бывала разная. Это зависело от характера составляемого текста, его содержания и стиля, от степени начитанности и культуры составителя, его литературных намерений и т. д. Возникавшие таким путем различные типы, или стили, древнерусского письменного языка нам и следует теперь рассмотреть более подробно. Но предварительно скажем несколько слов о тех документах, какими мы располагаем для восстановления истории русского языка и, в частности, начальных эпох его развития.

Глава четвертая

ПАМЯТНИКИ ИСТОРИИ РУССКОГО ЯЗЫКА

Из числа памятников истории русского языка самое большое значение принадлежит рукописям. Памятники других категорий – надписи на камнях, монетах, утвари и т. д. – от начальной поры письменности сохранились в ничтожном количестве, а от более поздних эпох, по краткости своих текстов, не могут соперничать с богатыми данными, содержащимися в рукописях. Из надписей древнейшего времени особой известностью пользуется надпись на так называемом Тмутороканском камне 1068 г. Это кусок белого мрамора, найденный в 1792 г. около Тамани, на котором высечено сообщение о том, что в 1068 г. князь Глеб мерил расстояние от Тмутороканя до Керчи по замерзшему проливу, причем расстояние оказалось равным четырнадцати тысячам саженей. Камень хранится в настоящее время в Эрмитаже, в Ленинграде. Больше датированных русских надписей XI в. нет, но по косвенным признакам к этой поре относят еще четыре надписи. Всего к XI–XIV вв. относят около ста восьмидесяти надписей. Вот для примера текст надписи на серебряной позолоченной чаре черниговского князя Владимира Давыдовича (умер в 1151 г.), хранящейся в Московской Оружейной палате (некоторые слова в этой надписи не дописаны):

А се чара кня Володимерова Давыдовча кто

из нее пь тому на здоровье а хваля бога

своего осподаря великого кня

Древних рукописей гораздо больше. Самые древние из них относятся к XI в. Общее число рукописей, относящихся к допетровскому времени, исчисляется десятками тысяч, но главная их масса падает на время после XV в. К XI–XIV вв. относится всего около тысячи рукописей, из них к XI в. – более двадцати. Все русские рукописи до середины XIV в. писаны на пергаменте, а с XV в. уже преобладает бумага – сначала привозная, а потом появляется и своя.

По внешнему виду древние рукописи делятся на книги и грамоты. Книги – это рукописи на писчем материале, сложенном тетрадями и заключенном в переплет. Грамоты – рукописи на отдельных листах. Различаются несколько основных стилей почерка: это – устав, полуустав и скоропись. Уставом называют более или менее крупный почерк торжественного характера, в котором каждая буква вычерчена отдельно и строится по известной архитектурно-геометрической модели. Этот почерк в древнейших рукописях является единственным. С середины XIV в. появляется так называемый русский полуустав, в XV в. вытесняемый из русской рукописной практики полууставом балканским, заимствованным у сербов и болгар, как и все модное этого времени. Полуустав – почерк менее строгий и не так каллиграфичен, как устав, прямые линии часто в нем уступают место наклонным, в нем больше сокращений и т. д. Наконец, скоропись, появляющаяся у нас в XV в., но достигающая широкого распространения только в два следующих столетия, это – почерк, название которого говорит само за себя. Этот почерк характеризуется связным написанием соседних букв, разнообразием начерков одной и той же буквы, свободным выходом букв за пределы строки вверх и вниз, выносными буквами, лигатурами и сокращениями разного рода и т. п. От нашей современной скорописи древняя отличается меньшей индивидуальной свободой почерка, так как описанные ее свойства были подчинены определенным требованиям стилизации. Отдельные виды скорописи, особенно конца XVI или XVII в., представляют собой памятники сложного и тонкого каллиграфического искусства. Наконец со стороны своего содержания, древние русские рукописи представляют три основных разряда: 1) памятники церковной письменности; 2) памятники юридической и бытовой письменности; 3) собственно литературные памятники. Экземпляры первых известны с XI в., вторых – с XII в., третьих – главным образом с XIII в., но есть единичные рукописи литературного содержания и старше.

Началась русская письменность не позднее второго десятилетия X в. Сохранился русский перевод договора 912 г. между Олегом и Византией включенный в состав летописи. Однако летописные с писки, в составе которых дошел до нас этот перевод, – не старше ХV в. Ни одна рукопись X в. до нас не дошла. Что касается древнерусской литературы, в собственном смысле этого термина, то она, несомненно, существовала уже в XI в., как переводная, так и оригинальная. Но древнейшие памятники русской литературы опять-таки известны нам только по спискам более позднего времени: летописные списки, которыми мы располагаем, не старше XIV в., «Слово о полку Игореве», составленное в конце XII в., известно нам только по печатному изданию 1800 г. со списка XV–XVI вв. и т. д.

Назовем некоторые наиболее известные и ценные рукописи древнего времени. Рукописи XI в. – это преимущественно памятники богослужебной письменности или таких литературных родов, которые близко связаны с церковностью. Все русские рукописи XI в. представляют собой копии со старославянских оригиналов и потому могут рассматриваться как памятники русского языкового строя преимущественно в своих отступлениях от языковых норм подлинников. Старейшая из них, датированная 1056–1057 г., носит название «Остромирова Евангелия» по имени заказчика рукописи, новгородского посадника Остромира. Это роскошная рукопись большого формата, содержащая 294 листа, писанная в два столбца парадным крупным уставом несколькими писцами. Главная доля труда принадлежала дьякону Григорию, от имени которого написано традиционное послесловие, так называемая запись, где содержится обычное обращение к читателю не укорять писца за допущенные им ошибки: «Да иже горазнѣе сего напише, то не мози зазьрѣти мьнѣ грѣшьникоу... молю же вьсѣхъ почитающихъ, не мозѣте кляти, нъ исправльше почитаите». Из этой записи мы узнаем также историю возникновения рукописи и дату ее написания. По содержанию это недельное евангелие, переписанное большей частью непосредственно с болгарского оригинала, а в меньшей, как можно предполагать, с какой-то посредствующей русской книги. Язык книги отличается глубокой архаичностью и часто отражает состояние старославянского языка кирилло-мефодиевской эпохи лучше других старославянских памятников. Но есть в тексте и отчетливые следы живой восточнославянской речи. Рукопись, всего вероятнее, писана в Киеве, но несомненных диалектных признаков в ее языке разглядеть невозможно. Надо добавить, что эта рукопись имела выдающееся значение в самой истории русского и славянского языкознания. Опираясь именно на ее текст, знаменитый Востоков в начале XIX в. опубликовал свои основополагающие работы в этой области. Он же в 1843 г. сделал превосходное печатное издание этой рукописи, снабженное словоуказателем и сводом грамматических форм.

В хронологическом порядке далее должны быть названы два так называемых «Изборника Святославова», один – 1073 г., другой – 1076 г. Называются они так по имени киевского великого князя Святослава, библиотеке которого принадлежали. По содержанию это сборники различных произведений византийской письменности, преимущественно просветительного и назидательного характера, переведенные в X в. для болгарского царя Симеона. Русские списки «Изборников» восходят к этим симеоновским болгарским переводам. Не лишено значения, что в первом из этих «Изборников» есть особый трактат о «творческих образах», содержащий некоторые положения византийской поэтики, на которых, следовательно, могли воспитываться и первые русские литераторы. Далее назовем упоминавшееся уже выше «Архангельское Евангелие» 1092 г., найденное в восьмидесятых годах прошлого столетия в Архангельске, откуда и принятое название памятника. Вопрос о месте написания этого памятника не решен до сих пор, но более вероятно мнение о его южном происхождении. Это снова недельное Евангелие, писанное двумя писцами, которые, однако, гораздо чаще отступали от строгих норм старославянского языка в пользу живой русской речи, чем дьякон Григорий. Памятнику принадлежит первостепенное лингвистическое значение. В 1912 г. в Москве была издана великолепная имитация этой рукописи, полиграфическими средствами передающая все важнейшие особенности ее внешнего вида. Наконец, к числу датированных памятников XI в. относятся еще «Новгородские Служебные Минеи» 1095 и следующих годов изданные до сих пор только частично. Это снова копии с болгарских оригиналов, представляющих собой переводы с греческого. Для истории русского языка «Служебные Минеи» XI в. представляют тот специальный интерес, что в них отразились важные местные особенности древнего новгородского говора, прежде всего – так называемое цоканье. Именно в тексте «Миней» находим постоянное смешение букв ц и ч, например: письчь, личе вместо письць, лице, но: црѣвѣ, пецали вместо чрѣвѣ, печали. Эта орфография с несомненностью выдает такой тип произношения, в котором звуки ц и ч не различаются (см. гл. 2-ю). Из церковных памятников XII в. важнее других «Мстиславово Евангелие», писанное до 1117 г. Далее – два древнейших памятника так называемого галицко-волынского говора: «Галицкое Евангелие» 1144 г. и «Добрилово Евангелие» 1164 г. В последнем замечательная интуиция Соболевского в восьмидесятых годах прошлого века открыла некоторые специфические признаки украинской фонетики, вследствие чего он особенно важен для истории украинского языка. Запись этого памятника сохранила другой распространенный мотив древних произведений этого рода, свидетельствующий об особой психологической атмосфере, в которой протекал самый процесс писания книг: «А братья и отьци, аже вы кде криво а исправивъше чьтѣте а не кльнѣте яко же радуеться женихъ о невѣстѣ тако радоуеться писець видя послѣдьнии листъ». (Ср. к этому и такой вариант записи, заимствуемый здесь из Лаврентьевского списка летописи 1377 г.: «Радуется купець прикупъ створивъ. и кормьчии въ отишье приставь и странникъ въ отечьство свое пришедъ. такоже радуется и книжный списатель. дошедъ конца книгамъ» и т. д.). XII век дошел до нас также в виде нескольких рукописей с оригинальными, а не списанными русскими текстами. Так, мы располагаем двумя небольшими грамотами XII в. Одна из них написана около 1130 г. и представляет собой дарственную запись новгородскому Юрьевскому монастырю от имени великого князя Мстислава и его сына Всеволода. Другая написана в самом конце XII в. и представляет собой такую же дарственную запись Хутынскому монастырю от имени основателя монастыря, инока Варлаама. В последней, несмотря на ее краткость, много ярких диалектизмов севернорусского типа. Наконец, от XII в. мы располагаем также списками русских оригинальных литературных произведений. Здесь прежде всего должен быть назван «Сборник московского Успенского собора», относящийся к девяностым годам XII в. и содержащий, среди прочего, древнейший список популярного «Сказания о Борисе и Глебе», а также «Житие Феодосия Печерского». Общее число сохранившихся рукописей XII в. – свыше пятидесяти.

XIII и XIV вв. дают уже значительное число рукописей из разных культурных центров древней Руси. Таковы грамоты смоленско-полоцкие (древнейшая 1229 г.), новгородские (древнейшая 1262 г.), московские (древнейшая – духовная Ивана Калиты 1328 г.), рязанские (древнейшая 1356 г.) и т. д. От XV в. сохранилось много очень ценных грамот, писанных в области Северной Двины. Из крупных юридических памятников XIII в. особенно важное значение принадлежит древнейшему из сохранившихся списков «Русской правды», относящемуся к 1282 г. и писанному в Новгородской области (сложилась «Русская правда» гораздо раньше и, несомненно, распространялась в списках уже в первой половине XI в.). Возможно, что к концу XIII в. относится первая часть древнейшего из сохранившихся списков древней летописи, именно так называемого Синодального списка I Новгородской летописи. Но большая часть этого списка, несомненно, писана не раньше XIV в. К концу XIV в. относится и знаменитый Лаврентьевский список летописи, имеющий дату 1377 г. Он переписан в Суздальской области и содержит, кроме сложившейся к XII в. на юге «Повести временных лет», еще и местную, Суздальскую летопись. Уже к XV в. относятся другие ценнейшие списки древней летописи, в том числе Ипатьевский, Радзивилловский или Кенигсбергский и др. В списках XIII в. сохранились и некоторые произведения древнейшего периода истории русской литературы, например блестящие проповеди Кирилла Туровского, переводная «Хроника Георгия Амартола». Многие другие древнейшие памятники русской литературы дошли до нас только в поздних списках, например «Слово Илариона», относящееся к XI в., но известное в полном виде лишь в копии XVI в., «Слово о полку Игореве» и др. Это очень затрудняет изучение этих произведений со стороны языка.

Начиная с XV в. положение гораздо легче. Крупнейшие произведения русской письменности эпохи Московского государства вроде, например, «Задонщины», «Хожения Афанасия Никитина за три моря», переписки Курбского с Иваном Грозным, «Домостроя», «Стоглава», записок Котошихина, сочинений Аввакума, «Уложения 1649 г.», различных повестей и сказаний, как переводных или представляющих собой разного рода адаптации чужого материала, так и оригинальных, известны в списках, более или менее близких ко времени возникновения самих произведений, а с XVII в. мы располагаем уже и некоторыми печатными изданиями. Книгопечатание у нас началось во второй половине XVI в. Первоначально печатались лишь церковные книги. Но в 1647 г. была напечатана в Москве книга «Учение и хитрость ратного строения пехотных людей», в 1648 г. – церковнославянская грамматика, в 1649 г. – «Уложение», а с конца XVII – начала XVIII в. печатание книг светского содержания становится постоянным явлением. Рукописи как источник для истории русского языка сохраняют свое значение и для последующего времени, но с ними в этом отношении все более успешно конкурируют и печатные книги. В частности, для истории литературного русского языка за рукописями преимущественно сохраняется значение контрольного материала по отношению к печатным памятникам русской письменности.

В течение всего древнерусского периода наблюдаем в памятниках русского языка борьбу центростремительного и центробежного начал. Черты живой местной речи то всплывают на поверхность текста, то затушевываются в нем более или менее последовательным соблюдением унифицированной нормы церковнославянской грамотности. Эта особенность древнерусского языка в его письменном обличии значительно затрудняет построение русской исторической диалектологии, и не удивительно что у нас нет до сих пор вполне отчетливой и полной картины эволюции древнерусских диалектов в ее последовательных этапах. Но нам хорошо известны отдельные яркие приметы различных областных говоров древней Руси. Выше уже сказано было, что Соболевский установил некоторые специфические языковые черты в галицко-волынских текстах начиная с XII в. Ему же принадлежит честь первоначального описания памятников псковской письменности, язык которых отличается рядом оригинальных особенностей. Самой яркой приметой древнего псковского говора служит взаимное неразличение свистящих и шипящих согласных, что сказывается на письме смешением букв с-ш, з-ж вроде: сапозникъ вместо сапожникъ, но сапожи вместо сапози (именительный падеж множественного числа), обѣдавсю вместо обѣдавшю, но: еши вместо еси и т. п. Известное место в «Слове о полку Игореве» «шизымъ орломъ подъ облакы», где шизымъ вместо ожидаемого сизымъ дает некоторым исследователям повод думать, что мусин-пушкинский список «Слова», сгоревший в Москве в 1812 г., но послуживший оригиналом издания 1800 г., был писан в Псковской области. Указанная особенность сближает древний псковский говор с мазурующими говорами польского языка, и, вероятно, в том и другом случае есть какой-то иноязычный субстрат. В последнее время Селищевым была высказана гипотеза, что это черта ополяченных или обрусевших носителей древнего прусского языка (вымерший язык балтийской группы, родственной литовскому и латышскому). К этому же источнику Селищев возводил и другую оригинальную черту древнего псковского говора, именно сочетания гл, кл, являющиеся вместо современного л в формах прошедшего времени, например блюглися вместо блюлися, чкли вместо чли. В современных псковских говорах ни та, ни другая черта неизвестны. Существуют аналогичные диалектные приметы и в текстах рукописей смоленско-полоцких, двинских, рязанских, московских и т. д. В частности, в московских документах очень поздно появляются следы акающего произношения. Их еще нет, например, в писаниях Ивана IV, но в письмах Алексея Михайловича постоянно находим написания вроде: по палямъ, десять утакъ, и обратно: вытощили. Надо думать, что крупные социальные потрясения конца XVI и начала XVII в. сильно изменили говор господствующего слоя москвичей и что именно к этому времени относится превращение московского говора из окающего севернорусского в акающий среднерусский.

Глава пятая

СТРОЙ ДРЕВНЕРУССКОГО ЯЗЫКА

В языке древнейших памятников русской письменности, независимо от диалектных и стилистических различий и степени соответствия нормам старославянского языка, отразились некоторые общие явления восточнославянской языковой системы. Изучением памятников в хронологической последовательности можно установить, как эта древняя языковая система превратилась в современную. Не вдаваясь в подробности, отметим важнейшие черты восточнославянского звукового и грамматического строя, восстанавливаемые изучением памятников древнейшего периода.

Система гласных звуков в этот период отличалась от современной русской наличием звуков, которые изображались на письме буквами ѣ, ъ, ь. Буква ѣ (ять) обозначала звук типа е, но отличавшийся от того е, который мы произносим теперь в словах вроде лес, мел, дева, во-первых, его долготой (рано утраченной), а во-вторых, более узким характером его образования, то есть более высоким положением спинки языка при его произнесении, так что это был звук, переходный от е к и. По-видимому, ближе всего к древнему ѣ тот звук, который слышится теперь на его месте в поморских или вятских говорах русского Севера (см. главу 2-ю). В некоторых русских говорах на месте старого ѣ под ударением слышится сейчас особого рода смешанный звук, звучащий вначале как и, а затем переходящий в е, то есть нечто вроде лиес, миел, диевка и т. д. Есть исследователи, полагающие, что именно так звучал ѣ в русских говорах первоначально. Так или иначе, но дальнейшая судьба ѣ в русском языке была такова, что по большей части этот звук отожествился или с е (как в белорусском языке или в нашем литературном произношении), или с и (как например в украинском языке, в определенных случаях в северных говорах, о чем уже сказано во 2-й главе). Очень важно помнить, что в древней письменности буквы ѣ и е обозначали звуки, разность которых была достаточна для различения смысла слов, в остальном тожественных по звуковому составу. Так, например, такие пары слов, как ѣли- ели, сѣла- села, рѣчи; (предложный падеж) – речи (инфинитив), внутри различались единственно тем, что в первом слове пары был ѣ, а во втором – е.

Звуки, изображавшиеся в древней письменности знаками ъ (ер) и ь (ерь), были очень краткие, так называемые редуцированные гласные звуки, звучавшие – первый, как очень краткий звук, средний между о и у, а второй – как очень краткий звук, средний между е и и. Как уже сказано в главе 3-й, эти гласные, вероятно, произносились еще и приглушенно. Оба эти звука встречались в языке древнейшей поры очень часто, и есть немало древнерусских слов, в которых нет других гласных, кроме ъ и ь, например: сънъ (сон), сънъмь (сном), съньмъ (теперешнее сонм), ръпътъ (ропот), дьнь (день), жьньць (жнец), жьрьць (жрец), съмьрть (смерть), кръшькъ (крошек) и т. д. Современному читателю необходимо привыкнуть к мысли о том, что это были знаки гласных звуков и что, следовательно, буквы ъ и ь выговаривались и в конце слов, а потому слова кръшькъ, жьрьць, жьньць и т. п. были слова трехсложные, а, например, творительный падеж единственного числа жьрьцьмь – четырехсложное и т. д. В дальнейшем звуки ъ, ь в одних положениях в слове заменялись звуками о, е, в других – утрачивались, причем перед утратившимся гласным, который обозначался знаком ь, согласный сохранялся мягким, а потому этот знак часто сохранялся и на письме, но уже в значении не гласного, а так называемого мягкого знака. Например, древнерусское двусложное слово дьнь превратилось в современное односложное день, но в первом из этих слов ь означает гласный звук, а во втором это лишь знак того, что предшествующий согласный н произносится мягко.

Исчезновение гласных ъ, ь в одних случаях и переход их в о, е в других привели, в частности, к характерному для современного русского языка явлению – так называемой беглости гласного. Именно в современном русском языке очень часты случаи, в которых одна форма какого-нибудь слова содержит гласный о или е, а другие формы того же слова не имеют гласного, например: сон – сна, крошек – крошка, силен – сильна и т. д. Вообще утрата древних редуцированных гласных и замена их гласными о, е (процесс этот происходил в восточнославянских говорах в XI–XII вв.) коренным образом изменили всю звуковую систему русской речи. Именно в результате этого процесса в русском языке стали снова возможны закрытые слоги, устраненные во всех славянских языках еще в дописьменный период (см. главу 1-ю): ср. хотя бы древнее сънъ, где два слога, из которых каждый заканчивается гласным звуком, и теперешнее сон, где один слог, заканчивающийся согласным. Стали возможны также невозможные ранее звукосочетания, как например в современном языке: пчела, жбан, трижды из древних бьчела, чьбанъ, тришьды и многие другие.

Носовые гласные о, е, существовавшие некогда в восточнославянских говорах, как и во всех других славянских языках, к началу письменности восточными славянами были утрачены: о носовое заменилось звуком у, е носовое – звуком а, при мягкости предшествующего согласного (см. главу 1-ю). Это сказалось в древнейших русских рукописях явлениями, характерными для описанной в главе 3-й русской редакции старославянского языка. Создатели русской письменности, не имевшие в своем собственном языке носовых гласных, поневоле читали в старославянских текстах знак Ѫ как знак для звука у, который по-старославянски изображался на греческий манер двумя буквами оу, а Ѧ – как знак для звука а после мягких согласных, а этот последний изображался в старославянском буквой а или я (а йотированное). Поэтому писцы древних наших рукописей были лишены твердого критерия для различения знаков Ѫ – оу, Ѧ – я (а) и, переписывая старославянские тексты, легко подменяли один знак другим. Так, например, в Остромировом Евангелии находим водоу вместо правильного старославянского водѫ; но дрѫже вместо правильного дроуже, глаголя вместо глаголѧ, но морѧ вместо моря и т. д. Понимание знаков ѫ – оу, ѧ – я (а) как графических вариантов с одинаковым звуковым значением стало, таким образом, постоянным свойством древнерусской орфографической психологии. С середины XII в. знак ѫ, однако, исчезает из русской рукописной практики, но позднее, в эпоху так называемого второго южнославянского влияния (XV в.), на некоторое время возрождается в употреблении. Что же касается знака ѧ, то он сохранился в употреблении (в изменившейся форме буквы я) до наших дней.

Из прочих особенностей древнерусской фонетики следует упомянуть еще о сочетаемости заднеязычных согласных г, к, х с гласным ы (например, гыбель, кысьлыи, хытрыи) при несочетаемости этих согласных с гласным и – как уже говорилось (глава 1-я); перед гласным и согласные г, к, х в очень глубокой древности во всех славянских языках заменились свистящими и шипящими. Начиная с XII в. встречаем в рукописях следы того, что вместо гы, кы, хы сначала в отдельных областях, а потом и повсюду установилось произношение ги, ки, хи. Так, находим написания вроде княгыни вместо княгини, паки вместо пакы, Киевъ вместо Кыевъ и т. д. Следует далее иметь в виду, что согласные ж, ш, щ, ч, а также звук ц в древнем языке все звучали первоначально мягко. Из них щ и ч остаются в русском литературном произношении мягкими до сих пор, а ж, ш, ц стали произноситься твердо примерно с XIV–XV вв. Встречающееся в настоящее время в отдельных русских говорах мягкое произношение ж, ш (например, перед и, е в вятских говорах) есть остаток старины. Прочие согласные могли являться как в твердом, так и в мягком виде. При том первоначально согласные были мягки в положении перед передними гласными и тверды – в положении перед непередними гласными. Исключение составляют н, р, л, которые могли быть мягки также перед а, у.

Отсюда, между прочим, следует, что первоначально в русском языке не могло быть сочетания мягкий согласный плюс гласный о. Иными словами, в таких случаях, как желоудь, женъ и т. п., буква е обозначала действительно звук е, а не о, как в нашем теперешнем произношении. Но вслед за тем в положении перед твердым согласным, при несколько различных условиях для разных восточнославянских групп, вместо гласного е стал произноситься гласный о. Это касается и таких случаев, как например медь, селъ (от село), где прежний гласный е, находившийся в положении между мягким и твердым согласными, уступил место гласному о. Однако изменение произношения в большинстве этих случаев не повлекло за собой изменения в орфографии, и писать продолжали желудь, женъ, медь, селъ, хотя произношение стало иным: жолудь, жон, м'од, с'ол (знаком апострофа над согласным означаю здесь его мягкость). В XVIII в. одно время пытались писать вместо буквы е в таких положениях особый знак іô (ср., например, название известного сатирического журнала «И то и сіô»), но этот знак в практике не удержался. В 1797 г. Карамзин напечатал в своем альманахе «Аониды» стихотворение «Опытная соломонова мудрость». Здесь в стихе «Тамъ бѣдный проливаетъ слёзы» он впервые употребил в русской печати букву ё, сделав к этому месту примечание: «Буква е съ двумя точками на верьху замѣняетъ іô». Так появилась в нашем алфавите буква для обозначения гласного о, возникшего вместо е после мягких или бывших мягких согласных. Но употреблялась эта буква очень непоследовательно и нерегулярно, и это – один из наиболее капризных случаев в истории русского правописания.

Немало отличий от современного языка находим и в древнерусских грамматических формах. Древнерусское склонение и спряжение отличались от современных тем, что в них было не два, а три числа – единственное, множественное и двойственное. Последнее употреблялось тогда, когда речь шла о двух предметах или их признаках. Особенно часто употреблялись формы двойственного числа при обозначении парных предметов, как например: руцѣ (обе руки), нозѣ (обе ноги), рукама и ногама (обеими руками и ногами) и пр. Современные формы очи, уши, плечи, колени – старые формы двойственного числа от слов, обозначающих парные предметы. Вот как взывает к памяти своих убитых братьев Ярослав Мудрый в «Сказании о Борисе и Глебе»: «О брата моя! аще и тѣлъмь ошьла еста, нъ благодатию жива еста и господеви предъстоита и молитвою помозѣта ми» (О братья мои! Хоть вы и ушли телом, но благодатью живы и предстоите господу, и молитвой помогите мне). Здесь брата, ошьла, еста, жива, предъстоита, помозѣта – всё формы двойственного числа.

Сверх сохраняющихся до сих пор шести падежей древнерусское склонение знало еще седьмой, звательный, падеж. Ср. в том же «Сказании» мольбы Глеба: «Спаси ся милыи мои отьче и господине Василие, спаси ся мати и госпоже моя, спаси ся и ты брате Борисе, старѣишино оуности моея, спаси ся и ты брате и поспешитѣлю Ярославе, спаси ся и ты брате и враже Святопълче» и т. д. Пережитками этой категории в современном языке являются слова боже, господи уже с иной функцией.

Самых типов склонения первоначально было больше. Так, слова мужского рода распределялись по трем типам склонения. Например, слово рабъ склонялось так: рабъ, раба, рабу, рабъ (или раба), рабъмь, рабѣ, рабе (звательный падеж); слово конь, принадлежавшее к мягкой разновидности того же склонения, так: конь, коня, коню, конь (или коня), коньмь, кони, коню. Но, например, слово волъ первоначально имело такое склонение: волъ, волу, волови, волъ (или вола, по образцу раба, коня), волъмь, волу, волу. Образцом третьего из упоминаемых типов может служить слово гусь, которое склонялось: гусь, гуси, гуси, гусь, гусьмь, гуси, гуси (остатком этого склонения теперь является слово путь). Соответствующие различия были и во множественном числе. Вот, например, склонение множественного числа слов рабъ и волъ, раби – волове, рабъ – воловъ, рабомъ- волъмъ, рабы – волы, рабы – волъми, рабѣхъ – волъхъ (звательного падежа во множественном числе и в словах среднего рода не было). Позднейшее слияние этих различных типов в один общий тип склонения слов мужского рода сказалось в современном языке многочисленными вариантами форм отдельных падежей. Например, в родительном падеже единственного числа многие слова мужского рода могут иметь в известных случаях, наряду с окончанием -а, также окончание -у. Сравни: вывоз табака – пачка табаку; одного рода – без роду, без племени; из темного леса – из лесу и т. д. Окончание у есть древнее окончание родительного падежа слов вроде волъ, получившее в позднейшем языке специализированное употребление. Другой пример такого же рода – родительный падеж множественного числа. Наряду с окончанием -ов, как например в словах столов, пиров, шагов и т. д., восходящим к тому типу склонения, образцом которого служит склонение слова волъ, в современном языке в данном падеже возможна и иная форма, например: пара сапог, эскадрон гусар и т. п., восходящая к форме родительного падежа множественного числа слов того типа склонения, к какому принадлежало, например, слово рабъ. В современном языке в склонении множественного числа родовые различия в падежных окончаниях совсем незначительны. Не так было в древности, где, например, дательный, творительный и предложный падежи в основных типах склонения резко различались: например рабомъ, но женамъ, рабы, но женами, рабѣхъ, но женахъ. Окончания -амъ, -ами, -ахъ с течением времени вытеснили собой соответствующие окончания других разрядов склоняемых слов, но еще и в письменности Петровской эпохи, например, не редкость такие исконные формы, как «того ради ко всѣмъ курфірстомъ писано», «была конференція съ депутаты генераловъ статъ» (то есть с депутатами генеральных штатов), «о уготовленіи воіны въ нідерландѣхъ» (примеры из «Ведомостей» 1711 г.), – здесь старинные окончания -омъ, -и, -ѣхъ в новых, западноевропейского происхождения словах. Остаток древнего дательного падежа множественного числа видим сейчас в выражении поделом, отдельные случаи употребления старой формы творительного падежа множественного числа находим, например, в пушкинских стилизованных строчках: «За дубовыми, тесовыми вороты» («Сказка о рыбаке и рыбке»), «Hugo с товарищи» («Домик в Коломне»).

В области прилагательных самое важное событие в истории русского грамматического строя – утрата склонения старых именных прилагательных. Прилагательные вроде добр, добра, добро, добры сохранились только в формах именительных падежей и употребляются сейчас исключительно в роли сказуемого. В таких выражениях, как на босу ногу, от мала до велика и т. п., видим случайно уцелевшие обломки склонения этого рода прилагательных.

Очень значительно отличается от современного и древнерусский глагол. Главное отличие касается форм прошедшего времени. Первоначально в русском глаголе было четыре раздельных категории для выражения различных оттенков действия, имевшего место в прошлом. Это, во-первых, так называемый аорист (например, в 1-м лице единственного числа идохъ, читахъ, молихъ), которым выражалось первоначально действие, произошедшее в прошлом, без отношения к его законченности или длительности. Аорист употреблялся преимущественно в рассказе или упоминании о том, что случилось, просто как обозначение самого процесса. В следующей фразе из «Повести временных лет» по Лаврентьевскому списку все сказуемые – аористы: «В лѣто 6479 приде Святославъ в Переяславець, и затворишася Болгаре в градѣ. И излѣзоша Болгаре на сѣчю противу Святославу и бысть сѣча велика». Но далее текст продолжается: «и одоляху Българе», что надо перевести «одолевали». Форма одоляху есть так называемый имперфект, образующий вторую из названных четырех категорий древнерусского глагола для выражения действия в прошлом. Имперфект (в 1-м лице единственного числа идяахъ или идяхъ, читаахъ или читахъ, моляахъ или моляхъ) обозначал действие протекавшее в прошлом как длящийся или повторяющийся процесс. В-третьих, существовала в древнерусском языке составная форма перфекта (например, шьлъ есмь, читалъ есмь, молилъ есмь), означавшая законченный процесс с результатом в настоящем. Например под 6453 г. в «Повести временных лет» рассказывается о том, как дружинники Игоря требовали от него новых военных предприятий следующим образом: «Отроці Свѣньлъжи изодѣлися суть оружьемъ и порты, а мы нази; поиди, княже, с нами в дань, да и ты добудеши и мы». Здесь перфект изодѣлися суть следует перевести «одеты», «обзаведены», то есть об отроках Свенелда говорится, что они совершили в прошлом известный акт и теперь являются носителями результата этого акта. Поэтому пришьлъ есмь означало «я нахожусь здесь», слыхалъ есмь – «мне известно», «я знаю нечто, услышанное мною», и т. д. Наконец, существовала еще составная форма давнопрошедшего времени (плюсквамперфекта), имевшая двоякий вид: шьлъ бѣхъ или шьлъ былъ есмь, читалъ бѣхъ или читалъ былъ есмь, молилъ бѣхъ или молилъ былъ есмь, обозначавшая результат законченного процесса не в настоящем, а в прошлом. Все эти тонкие оттенки значений потеряли впоследствии свои особые формальные приметы и сейчас передаются не особыми формами, а средствами словоупотребления и синтаксиса. Из четырех прошедших времен древнерусского глагола современный русский язык сохранил лишь одну форму перфекта в общем значении прошедшего времени, причем упростил ее в том отношении, что в ней перестала употребляться глагольная связка есмь, ecи и т. д., и употребляется только причастная часть старой составной формы. Вместо шьлъ есмь, читалъ есмь, молилъ есмь теперь говорим просто: шел, читал, молил для всех трех лиц, но изменяем прошедшее время (некогда – причастие) по родам: шла, шло и т. д. Следом древнего плюсквамперфекта является в нашем фольклоре выражение жили-были, восходящее к старому жили были суть, то есть опять-таки утерявшее глагольную связку.

Заслуживает, наконец, упоминания одна важная особенность в системе и употреблении древнерусских причастий. В отличие от современного языка, древнерусские причастия действительного залога были возможны как в сложной (полной), так и в именной (краткой) форме, например: сѣдяи (теперешнее сидящий) – сѣдя, сѣдѣвый (теперешнее сидевший) – сѣдѣвъ. Именные формы подобных причастий могли употребляться как члены составного сказуемого, например: есмь сѣдя (я сижу в данную минуту), мужь бысть сѣдѣвъ (сидел в ту минуту), а также: пишу сѣдя (пишу, являясь в это время сидящим), мужь писа сѣдѣвъ (написал, будучи сидевшим) и т. д. В дальнейшем именные причастия в подобных синтаксических оборотах, первоначально относившиеся, как всякие причастия, к подлежащему в качестве особых предикативных определений к нему, стали пониматься как слова, относящиеся к сказуемому, то есть как предикативные обстоятельства. Это выразилось в том, что именные причастия действительного залога утратили свое словоизменение, то есть перестали склоняться, превратились в неизменяемые слова. В современном языке они составляют разряд так называемых деепричастий, например: пишу, сидя; написал, посидев и т. д. Итак, наши теперешние деепричастия представляют собой по происхождению древние именные формы действительных причастий.

Здесь не место вдаваться в более подробное описание звукового и формального строя древнерусской речи и сложной истории превращения этого строя в современный. Нужно все же заметить, что, несмотря на огромную сложность процесса, составляющего содержание истории русского языкового строя, древнерусские тексты вовсе не трудно научиться понимать и современному русскому человеку, которому для данной цели нужна лишь самая общая и небольшая предварительная подготовка. Разумеется, здесь речь идет о понимании внешнем, а не о глубокой и точной интерпретации, доступной знатокам дела. Но общий дух русского языка, при всех сложных событиях, которыми запечатлена его биография с XI по XX век, все же не испытал метаморфозы столь решительной, чтобы древнерусские памятники, по крайней мере определенные виды этих памятников, не могли служить и сейчас еще чтением для любознательного и живущего литературными интересами читателя. В этом отношении популяризация древнерусской литературы в ее лучших образцах оставляет еще желать очень многого.

Приведем для примера один отрывок древней летописи, содержащий легенду о смерти Олега, хорошо известную русскому читателю по замечательной обработке Пушкина, который узнал ее по изложению Карамзина в его «Истории». В древнейшем своем виде этот текст дошел до нас в относительно позднем, так называемом Кенигсбергском или Радзивилловском списке «Повести временных лет» конца XV в., откуда и берем текст (с исправлением описок, упрощением орфографии и расстановкой знаков препинания, как и в других случаях ниже): «И живяше Олегъ миръ имѣа ко всемъ странамъ, княжа въ Киевѣ. И приспѣ осень. И помяну Олегъ конь свои, иже бѣ поставилъ кормити, и не вседати нань. Бѣ бо въпрашалъ волхвовъ и кудесникъ: отъ чего ми есть смерть? И рече ему кудесникъ одинъ: Княже, конь егоже любиши и ѣздиши на немъ, отъ того ти умрети. Олегъ же приимъ въ умѣ си рѣче: Николиже всяду нань, ни вижю его боле того. И повелѣ кормити и не водити его к нему. И пребы нѣколико лѣтъ, не видѣ его, дондеже на грекы иде. И пришедшу ему Кыеву, и пребывьшю 4 лѣта, на пятое лѣто помяну конь, от негоже бяхуть рекли волсви умрети. И призва старейшину конюхомъ, рече: Кде есть конь мъи, его же бѣ поставилъ кормити и блюсти его. Он же рече: умерлъ есть. Олегъ же посмеася и укори кудесника, река: То ти неправо глаголють волъсви но вся ложь есть, а конь умерлъ есть, а я живъ. И повелѣ оседлати конь, а то вижю кости его. И прииде на мѣсто идѣже бѣша лежаще кости его голы, и лобъ голъ. И ссѣде с коня, и посмеяся рече: Отъ сего ли лба смьрть было взяти мнѣ? и въступи ногою на лобъ. И выникнувши змиа зо лба, уклюну в ногу, и с того разболѣся и умре».

Перевод: И жил Олег в мире со всеми странами, княжа в Киеве. И настала осень. И вспомнил Олег о своем коне, которого поставил кормить, чтобы больше не садиться на него. Потому что он спрашивал волхвов и кудесников: «От чего я умру?» И сказал ему один кудесник: «Князь, ты умрешь от коня, которого любишь и на котором ездишь». Олег, рассудив, сказал себе: «Никогда не сяду на него и не увижу его больше». И повелел кормить его и не водить его к себе. И в течение нескольких лет он не видел его, пока не пошел на греков. И приду в Киев, по прошествии четырех лет, на пятое лето он вспомнил о коне, от которого, как сказали волхвы, он должен был умереть И позвал старшего конюха и сказал: «Где мой конь, которого я велел кормить и хранить?» Тот сказал: «Умер». Олег же рассмеялся и укорил кудесника, сказав: «Неправду говорят волхвы, и все это ложь, конь умер, а я жив». И велел оседлать себе коня: «Посмотрю на его кости». И приехал на место, где лежали голые кости и голый череп коня. И слез с коня, и, смеясь, сказал: «Не от этого ли черепа я умру?» И наступил ногой на череп. И змея, вылезшая из черепа, ужалила его в ногу, и от этого он заболел и умер.

Не требует особых объяснений, что важнейшим посредником между древнерусским языком и языковым сознанием современного русского читателя служит русский народный язык и больше всего фольклор, в котором сохранилось очень много старины, преимущественно в фразеологии и синтаксисе.

Глава шестая

РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК В ПЕРВУЮ ЭПОХУ ПИСЬМЕННОСТИ

Русский письменный язык уже и в древнейших его памятниках предстает перед нами в относительно богатом стилистическом разветвлении. Можно сказать, что каждый из трех основных разделов древней русской письменности (см. главу 4-ю) имеет свой особый стиль речи. Соответственно этим разделам можно говорить о церковно-книжном, деловом и собственно литературном стилях письменного языка древнейшей поры как его основных типических разновидностях.

Материальная основа этих стилистических разветвлений создавалась разной пропорцией скрещения двух начал древнерусской письменной речи: книжного, имевшего свои корни в старославянской традиции, и обиходного, имевшего источником живые говоры восточного славянства. Ни то, ни другое начало древнерусского письменного языка, разумеется, не оставалось неизменным в течение древнего периода истории русской культуры, и это соответствующим образом отразилось в стилистических функциях отдельных средств речи. Все же можно наметить три наиболее типичные формы скрещения указанных двух основных начал – книжного и обиходного. Первая форма характеризуется односторонним преобладанием книжного начала, а обиходное присутствует в ней лишь слабой примесью, обычно появляющейся не вследствие свободного выбора, а механически и принудительно. Вторая, наоборот, характеризуется столь же односторонним преобладанием обиходного начала, и здесь уже книжное выступает как принудительная и механическая примесь или заимствование извне. Всего интереснее третий случай, именно такая форма скрещения книжных и обиходных средств речи, при которой и те и другие совмещаются как более или менее равноправные участники единого и цельного акта речи. В отличие от первых двух случаев в последнем, следовательно, имеем дело с таким актом речи, который уже внутри себя стилистически разнообразен и неоднозначен. Остановимся несколько на каждом из указанных трех случаев.

Первый характеризует то, что можно назвать церковно-книжным стилем древнерусской письменной речи. Образцы его, оставляя в стороне списки со старославянских оригиналов (чаще всего болгарской редакции), содержатся в таких произведениях древнерусской письменности, которые отмечены со стороны своего жанра печатью учености или торжественности, а по теме и заданию более или менее близки к культурной атмосфере церковности. По понятным причинам сюда относятся и переводы, исполненные самими русскими, так как для переводов естественно было прибегать к языку ученому и обработанному, а не бытовому. Из памятников XI в. в числе образцов, содержащих церковно-книжный стиль речи, в особенности должно быть упомянуто «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона, изощренного стилиста и оратора, владевшего всеми тонкостями византийской риторики и искусства «извития словес». Старославянский язык Илариона, насколько можно судить по поздним спискам, в которых сохранилось его «Слово» (основная редакция его известна лишь в списке XVI в.), безупречен. Его приверженность к книжному началу в языке характерно сказалась в таком его признании: «Не къ невѣдущимъ бо пишемъ, но преизлиха насыщшемся сладости книжныя». Следующие отрывки из «Слова» могут дать некоторое представление об этом типе древнерусского письменного языка:

«Вся страны, и грады, и людіе чтутъ и славятъ коегождо ихъ учителя, иже научиша православной вѣрѣ. Похвалимъ же и мы, по силѣ нашей, малыми похвалами – великаа и дивнаа сътворшаго нашего учителя и наставника, великаго Кагана нашеа земля, Владимера, внука стараго Игоря, сына же славнаго Святослава, иже, въ своа лѣта владычьствующа, мужствомъ же и храбъръствомъ прослушя въ странахъ многахъ, и побѣдами и крѣпостію поминаются нынѣ и словуть. Не въ худѣ бо и не въ невѣдоми земли владычьствовашя, но въ Русской, яже вѣдома и слышима есть всѣми концы земля... Добръ послухъ благовѣрію твоему, о блаженниче, святаа церкви Святыа Богородица Маріа, юже създа на правовѣрнѣй основѣ, идеже и мужьственое твое тѣло нынѣ лежитъ, ожыдаа трубы Архангеловы. Добръ же зѣло и вѣренъ послухъ сынъ твой Георгій, егожь створи Господь намѣстника по тебѣ твоему владычеству, не рушаща твоихъ уставъ, нъ утвержающа, ни умаляюща твоему благовѣрію положеніа, но паче прилагающа, не казяща, нъ учиняюща, иже недокончаннаа твоа доконча, акы Соломонъ Давыдова, иже домъ Божій великый святый Его Премудрости създа на святость и освященіе граду твоему, юже съ всякою красотою украси, златомъ и сребромъ и каменіемъ драгыимъ, и съсуды честныими, яже церкви дивна и славна всѣмъ округныимъ странамъ, якоже ина не обрящется въ всемъ полунощи земнѣмъ, отъ встока дъ запада, и славный градъ твой Кыевъ величьствомъ, яко вѣнцемъ, обложилъ, предалъ люди твоя и градъ Святѣй всеславнѣй, скорѣй на помощь Христіаномъ, святѣй Богородици, ейже и церковь на великыихъ вратѣхъ създа... Встани, о честнаа главо, отъ гроба твоего, встани, отряси сонъ! Нѣси бо умерлъ, но спиши до общаго всѣмъ встаніа. Встани, нѣси умерлъ, нѣсть бо ти лѣпо умрети, вѣровавшу въ Христа, живота всему міру. Отряси сонъ, взведи очи...» и т. д.

Перевод: Все страны, и города, и люди чтут и славят каждый своего учителя, который научил их православной вере. Прославим же и мы посильно малыми похвалами нашего учителя и наставника, совершившего великое и дивное великого кагана нашей земли Владимира, внука старого Игоря и сына славного Святослава, которые, владычествуя в свое время, прослыли во многих странах мужеством и храбростью, да и ныне поминаются и слывут своими победами и силой. Ведь они владычествовали не в бедной и безвестной стране, а в Русской, о которой известно и слышно во всех концах земли.. Славный свидетель твоего благоверна, о блаженный, – святая церковь святой богородицы Марии, которую ты создал на правоверном основании, в которой лежит ныне и мужественное твое тело, ожидая трубы архангела. Также славный и верный свидетель сын твой Георгий [Ярослав Мудрый], которого Господь сделал преемником твоего владычества, не разрушающим твоих уставов, но утверждающим, не умаляющим плодов твоего благоверия, но еще более умножающим, не портящим, но приводящим в устроение, который докончил недоконченное тобой, как Соломон докончил дело Давида, который создал на святость и освящение твоему городу великий и святой божий дом его премудрости (храм Софии), украсив его всякой красотой, золотом и серебром и драгоценными камнями, и священными сосудами, и церковь эта дивна и славна для всех окружных стран, так что не найдется другой такой на всем земном севере, от востока до запада, и славный город твой Киев обложил величием, как венцом, и вручил твоих людей и твой город всеславной, быстро подающей помощь христианам, святой Богородице, построив ей и церковь у великих врат... Восстань, досточтимый вождь, из своего гроба, восстань, отряси сон! Ведь ты не умер, но только спишь, пока все не встанут. Восстань, ты не умер, не следует тебе умереть, тебе, веровавшему в Христа, жизнь всего мира. Отряси сон, возведи очи...

Яркие образцы того же рода содержатся и в произведениях другого замечательного древнерусского оратора, епископа Туровского Кирилла, жившего во второй половине XII в. Вот отрывок из «Слова въ новую недѣлю по Пасцѣ», хорошо отражающего и характер языка, и общую литературную манеру Кирилла:

«Днесь весна красуеться, оживляющи земное естьство; бурніи вѣтри, тихо повѣвающе, плоды гобьзують и земля сѣмена питающе зеленую траву ражаеть. Весна убо красная вѣра есть Христова, яже крещеніемъ поражаеть человѣчьское пакыестьство; бурніи же вѣтри грѣхотвореній помысли, иже покаяніемь претворшеся на добродетель душеполезныя плоды гобьзують: земля же естьства нашего, акы сѣмя Слово Божіе пріимши, и страхомь его присно болящи, духъ спасенія ражаеть. Ныня новоражаеміи агньци и уньци, быстро путь перуще, скачють, и скоро къ матеремъ възвращающеся веселяться, да и пастыри свиряюще веселіемь Христа хвалять. Агнеца, глаголю, кроткыя отъ языкъ люди, а унца кумирослужителя невѣрныхъ странъ, иже Христовомь въчеловѣченіемь и Апостольскымь ученіемь и чюдесы, скоро по законъ емъшеся, къ святѣй церкви възвратившеся, млеко ученія ссуть... Ныня ратаи слова, словесныя уньца къ духовному ярму приводяще, и крестьное рало въ мысленыхъ браздахъ погружающе, и бразду покаанія почертающе, сѣмя духовное въсыпающе, надежами будущихъ благъ веселяться...» и т. д.

Перевод: Ныне красуется весна, оживляя естество земли; бурные ветры, тихо вея, умножают плоды, а земля, питая семена, порождает зеленую траву. Красная весна – это вера Христова, которая крещением дает людям возрождение; бурные ветры – это грешные помыслы, которые, претворяясь в добродетель покаянием, умножают душеполезные плоды, а земля нашего естества, приняв в себя как семя слово божие, и всегда болящая страхом его, порождает дух спасения. Ныне вновь рождаемые агнцы и тельцы, быстро топча путь, скачут, и вскоре, возвращаясь к матерям, веселятся, а пастухи, играя на свирели, веселием хвалят Христа. Агнцами называю я кротких людей из числа язычников, а тельцами – идолопоклонников из неверных стран, которые, недавно узнав закон силою Христова вочеловечения и апостольского учения и чудес и вернувшись к святой церкви, сосут молоко учения... Ныне пахари слова, приводя словесных тельцов к духовному ярму и погружая крестный плуг в борозды мысли, начертая борозду покаяния и сея духовное семя, веселятся в надежде на будущие блага.

(Нельзя, кстати, не отметить любопытную черту этого аллегорического стиля; каждая аллегория тут же в тексте немедленно комментируется и разъясняется: весна – христианская вера, ветры – греховные помыслы, агнцы – кроткие люди из язычников, тельцы – кумирослужители неверных стран и т. д.)

Полярную противоположность этому стилю древнерусской письменной речи составляет ее деловой стиль, основанный на обиходных средствах языка. Его образцы находим главным образом в юридических документах, и именно в тех частях их текста, которые имеют не церемониальное, а собственно бытовое содержание. Историки русского языка уже давно признали памятники русского юридического быта лучшим материалом для восстановления фактов древнерусской живой речи. Крупнейший памятник такого рода начального периода русской письменности есть «Русская правда». Опираясь именно на анализ языка «Русской правды» С. П. Обнорский впервые высказал свое мнение о том, что первоначально русский литературный язык вообще был свободен от зависимости по отношению к языку старославянскому. Связь со старославянской традицией, если оставить в стороне тожество письма и орфографии, здесь, действительно, совсем незначительна и практически равна нулю. Приходится, однако, считаться с очевидным стилистическим разнообразием памятников древнейшей русской письменности, в которой, как мы видели, есть и иные типы речи. Вот образцы текста «Русской правды» по древнейшему из сохранившихся списков (1282):

«Оже придеть кръвавъ моуже на дворъ, или синь, то видока емоу не искати, нъ платиті емоу продажю 3 гривны. Или не боудеть на немь знамения, то привести емоу видокъ, слово противоу слова, а кто боудеть началъ, томоу платити 60 коунъ. Аче же и кръвавъ придеть, или боудеть самъ почалъ, а выстоупять послоуси, то то емоу за платежь, оже и били. Аже оударить мечемь а не оутнеть на смерть, то 3 гривны, а самому гривна за раноу, оже лѣчебное. Потьнеть ли на смерть, то вира. Или пьхнеть моужь моужа любо къ собѣ, любо от себе, любо по лицю оударить, или жердью оударить а видока два выведоуть, то 3 гривны продаже».

Перевод: Если человек придет на княжеский двор окровавленный или в синяках, то ему не надо искать свидетеля, но надлежит заплатить ему три гривны продажи (вид штрафа). Если же на нем не будет следов (побоев), то надлежит ему привести свидетеля, и кто, после очной ставки, окажется зачинщиком, тот должен заплатить 60 кун. Если даже придет окровавленный, но сам окажется зачинщиком, что подтвердится свидетелями, то штрафу подлежит он сам, хотя бы его и избили. Если кто-нибудь ударит мечом другого, но не насмерть, то он платит 3 гривны, а пострадавшему за рану гривна на лечение. Если же убьет насмерть, то платит виру. Если кто-нибудь толкнет другого к себе или от себя, или ударит по лицу, и будут выведены два свидетеля, то платить три гривны продажи.

«Аже холопъ оударить свободна моужа, а оубѣжить въ хоромъ, а господинъ его не выдасть, то платиті за нь господиноу 12 гривнъ, а за тѣмъ, аче кдѣ налѣзѣть оудареныи тъ своего истьча, кто же его оударилъ, то Ярославъ былъ оуставилъ и оубити, нъ сынове его оуставиша по отьци на коуны, любо и бити розвязавше или взяти гривна коунъ за соромъ».

Перевод: Если холоп ударит свободного и убежит в господский дом, а господин его не выдаст, то господин должен заплатить за холопа 12 гривен. А на тот случай, если пострадавший найдет где-нибудь ответчика, который его ударил, Ярослав установил право убить его, но сыновья Ярослава после своего отца заменили это право денежным штрафом, либо подвергнуть его побоям, развязав, либо взять 40 кун за оскорбление.

«Аже зажьжеть гоумно, то на потокъ и на розграбежь домъ его. Переди пагоубоу исплатить а въ прочи князю поточити и. Тако же оже кто дворъ зажьжеть. А кто пакощами порежеть конь или скотиноу, то продаже 12 гривне а за пагоубоу гривноу оурокъ платити».

Перевод: Если кто-нибудь подожжет гумно, то подлежит изгнанию, а имущество его конфискуется. Сначала возмещается убыток, а затем князь присуждает виновного к изгнанию. То же в случае, если будет подожжен двор. Если кто-нибудь злодейски порежет коня или скотину, то платит 12 гривен продажи, а за убыток платит гривну штрафа.

Для сопоставления приведем небольшой отрывок из договорной грамоты смоленского князя Мстислава Давидовича с Ригой и Готским берегом (о. Готланд) 1229 г. Язык этой грамоты, отмеченный яркими диалектизмами смоленско-полоцкого типа, по стилистическим особенностям близко напоминает «Русскую правду»:

Кто биеть дроуга дѣревъмь, а боудѣте синь любо кровавъ, полоуторы гривны серебра платити емоу. По оухоу оударите 3 четвѣрти серебра. Послоу и попоу что оучинять, за двое того оузяти два платежя. Аже кого оуранять, полоуторы гривны серебра, аже боудѣте без вѣка. Тако платити оу Смолѣнеске и оу Ризе и на Гочкомь берьзѣ»

Перевод: Если кто-нибудь ударит другого до синяков или крови, то должен заплатить полторы гривны серебра. Если ударит по уху, то платит 3 четверти серебра. Если будет что-либо причинено послу или попу, то штраф берется в двойном размере. Если кого-нибудь ранят, но без увечья, то полторы гривны серебра. Так платить в Смоленске и в Риге и на Готском берегу.

К концу XIII в. относится следующее брачное соглашение (складьство), заключенное в Пскове при князе Довмонте (умер в 1299 г.) между Тешатой и Якимом:

Се поряди ся Тѣшата съ Якымомь про складьство про первое и про задьнее. И на дѣвцѣ Якымъ серебро взялъ, а мониста Тѣшатина у Якымовы жены свободна Тѣшатѣ взяти. И рощетъ оучинила промежи себе, а болѣ не надобѣ Якыму Тѣшата, ни Тѣшатѣ Якымъ. А на томь послоуси Давидъ попъ Дорожка, Домославъ Вѣкошкынъ Боянъ, Кузма Лоиковичь, Жидило Жихновичь, Иванъ Смолнянинъ. А кто сии рядъ переступить, Якымъ ли, Тѣшата ли, тотъ дасть 100 гривенъ серебра. А псалъ Довмонтовъ писець»

Перевод: Вот Тешата и Яким сговорились о брачном соглашении, на теперешнее время и на будущее. Яким получает за невестой серебро, а Тешатины ожерелья Тешата сохраняет право отобрать у Якимовой жены. И учинили расчет между собой, так, что больше ничего не следует ни Якиму с Тешаты, ни Тешате с Якима. А свидетелями были (следуют имена). Если кто-нибудь, Яким или Тешата, нарушит этот договор, то виновный платит 100 гривен серебра. Писал Довмонтов писец.

В промежуточной области между двумя указанными типами древнерусской письменной речи, прямолинейно и односторонне воспроизводящими одну из двух возможных манер изложения, наблюдаем тот стиль речи, который может быть назван древнерусским литературным языком в узком смысле этого понятия. Этот стиль речи, как уже сказано, создается совмещением и взаимопроникновением книжного и обиходного начал языка, так что одно из них дополняет другое и оба вместе сливаются в своеобразное синтетическое единство или по крайней мере обнаруживают тенденцию к такому слиянию. Можно наблюдать различную степень осуществления этого синтеза, – важно отметить самое появление его, хотя бы в зародыше. Далее увидим, что такое синтезирование двух начал в языке есть самое характерное явление истории русского литературного языка в целом. В древнейшую пору наблюдаем его преимущественно в тех явлениях древнерусской письменности, которые могут быть названы собственно литературными.

Специфическим признаком литературного произведения в кругу прочих явлений письменности следует считать его предназначенность для чтения, а не только для той или иной практической надобности – памятной, правовой, богослужебной и т. д. Среди того, что читалось в эпоху Киевской Руси, помимо наиболее популярных книг священного писания (их предназначенность для чтения чаще всего не прямая, а вторичная), вроде, например, «Псалтыри», можно выделить довольно широкий круг текстов с функциями беллетристического характера: повествовательными, поэтическими, назидательными и т. д. Это литература путешествий, житий, поучений, поэтические памятники вроде «Слова о полку Игореве», повествовательные части летописи и т. д., то есть именно то, что составляет основное и наиболее ценное ядро оригинальной древнерусской литературы. У этого круга явлений письменности есть свои особые связи и с древнерусским народным эпосом. Именно здесь и сказалась наиболее отчетливо общая историческая природа русского литературного языка как своеобразного продукта скрещения двух разнохарактерных начал. Некоторое представление о сказанном можно составить себе по приводимым ниже небольшим образцам разного рода. Вот отрывок из «Поучения» Владимира Мономаха (конец XI – начало XII в.), сохранившегося в составе Лаврентьевского списка летописи:

«Тура мя 2 метала на розѣхъ и с конемъ, олень мя одинъ болъ, a 2 лоси, одинъ ногами топталъ, а другый рогома болъ, вепрь ми на бедръ мечь оттялъ, медвъдь ми у колѣна подъклада укусилъ, лютый звѣрь скочилъ ко мнѣ на бедры и конь со мною поверже; и Богь неврежена мя съблюде. И с коня много падахъ, голову си розбихъ дважды, и руцѣ и нозѣ свои вередихъ, въ уности своей вередихъ, не блюда живота своего, ни щадя головы своея. Еже было творити отроку моему, то самъ есмь створилъ, дѣла на войнѣ и на ловѣхъ, ночь и день, на зною и на зимѣ, не дая собѣ упокоя; на посадникы не зря, ні на биричи, самъ творилъ, что было надобѣ, весь нарядъ, и в дому своемь то я творилъ есмь; і в ловчихъ ловчій нарядъ самъ есмь держалъ и в конюсѣхъ, и о соколѣхъ и о ястрябѣхъ; тоже и худаго смерда и убогыѣ вдовицѣ не далъ есмъ сильнымъ обидѣти, и церковнаго наряда и службы самъ есмъ призиралъ. Да не зазрите ми, дѣти мои, нъ инъ кто, прочетъ, не хвалю бо ся ни дерзости своея, но хвалю Бога и прославьляю милость его, иже мя грѣшнаго и худаго селико лѣтъ сблюдъ отъ тѣхъ часъ смертныхъ, и не лѣнива мя былъ створилъ, худаго, на вся дѣла человѣчьская потребна. Да сю грамотицю прочитаючи, потъснѣтеся на вся дѣла добрая, славяще Бога с святыми его. Смерти бо ся, дѣти, не бояче ни рати, ни отъ звѣри но мужьское дѣло творите, како вы Богь подасть...».

Перевод: Два тура метали меня на рогах с конем, олень меня бодал, а также и два лося – один ногами топтал, другой рогами бодал, вепрь у меня на бедре меч оторвал, медведь у меня у колена чепрак откусил, лютый зверь вскочил мне на бедра и повалил со мною коня, и бог сохранил меня невредимым. И с коня много падал, и голову дважды разбил себе, и руки, и ноги себе повреждал в юности, не щадя своей жизни Что надлежало делать моему отроку, я делал сам, на войне и на охоте, ночью и днем, в зной и холод, не давая себе отдыха; несмотря на посадников и бирючей, сам делал, что было надобно, и в доме своем исполнял весь распорядок, и за ловчих ловчий распорядок исполнял, и за конюхов, и что касается соколов и ястребов, также не позволял сильным обижать слабого смерда и бедную вдовицу, и сам наблюдал за церковным устроением и службой. Но не укорите меня, дети мои, и кто-нибудь другой, прочтя это, я не хвалю ни себя, ни смелость свою, но хвалю бога и прославляю милость его, сохранившего меня грешного и ничтожного в течение стольких лет от смертного часа и сделавшего меня, ничтожного, не ленивым на все нужные человеческие дела. Прочитав это писание, подвигнитесь на все добрые дела, славя бога и его святых. Не боясь, дети, смерти, ни войны, ни зверя, делайте свое мужеское дело, как вам бог даст.

Далее приводится несколько строк из «Моления» Даниила Заточника (ХІІІ в.), сохранившегося, к сожалению, в списках не ранее XVI в.:

«Луче бы ми видети нога своя в лычницы в дому твоемъ, нежли в черленѣ сапозѣ в боярстемъ дворѣ. Луче бы ми тобѣ в дерузѣ служити, нежли в багряніцы въ боярстемъ дворѣ. Не лѣпо бо усерязь златъ в ноздри свініи, ни на холопехъ добрыи портъ. Аще бы котлу золоты кольца во ушию, но дну его не избыти черности, и жженія его, такоже и холопу. Аще паче мѣры гордѣливъ и буявъ, но укора ему своего не избыти холопия имени. Луче бы мі вода пити в дому твоемъ, нежли пити медъ в боярстемъ дворѣ. Луче бы ми воробеи испеченъ пріимати отъ руки твоея, нежли плеча боранья отъ руки злыхъ государь... Не море потопляеть корабль но вѣтры. Тако и ты княже не самъ впадаеши в печаль, но введутъ тя думцы. Не огнь творить ражженіе желѣзу, но надменіе мѣшьное.

Уменъ мужь не велми на рати хоробръ бываетъ, но крѣпокъ въ замыслехъ...».

Перевод: Лучше бы мне видеть ногу свою в лапте в твоем доме, чем в красном сапоге в боярском дворе. Ведь не годится золотая серьга в свиной ноздре, как и дорогая одежда на холопе. Если вдеть котлу в уши золотые кольца, то этим не уничтожится чернота его дна и копоть на нем, – так же и с холопом. Как бы ни был он горделив и дерзок, не избавится он от попрека холопьим именем Лучше бы мне воду пить у тебя в доме, чем мед в боярском дворе. Лучше бы мне принимать из твоих рук печеного воробья, чем бараньи плечи из рук злых государей. Не море топит корабли, но ветры. Так и ты, князь, не сам впадаешь в печаль, но вводят тебя в нее твои советники. Не огонь разжигает железо, но раздувание мехов. Умный человек и не очень храбрым может быть на войне, но силен в замыслах.

В начальной летописи под 992 г. содержится следующий рассказ о единоборстве русского богатыря с печенегом, очень показательный в качестве образца древней литературы и древнего литературного языка (приводится по Лаврентьевскому списку):

«И ста Володимеръ на сей сторонѣ, а Печенѣзи на оной, и не смяху си на ону страну, ни они на сю страну. И приѣха князь Печенѣжьскый к рѣкѣ, возва Володимера и рече ему: «выпусти ты свой мужь, а я свой, да ся борета; да аще твой мужь ударить моимь, да не воюемъ за три лѣта; аще намъ мужь ударить, да воюемъ за три лѣта»; и разидостася разно. Володимеръ же приде въ товары, и посла бирічи по товаромъ, глаголя: «нѣту лі такого мужа, иже бы ся ялъ с Печенѣжиномь?» и не обрѣтеся никдѣже. Заутра приѣхаша Печенѣзи и свой мужь приведоша, а у нашихъ не бысть. И поча тужити Володимеръ, сля по всѣмъ воемъ, и пріде единъ старъ мужь ко князю и рече ему: «княже! есть у мене единъ сынъ меншей дома, а с четырми есмь вышелъ, а онъ дома, отъ дѣтьства бо его нѣсть кто имъ ударилъ: единою бо ми и сварящю и оному мьнущю усние, разгнѣвавъся на мя, преторже череви рукама». Князь же се слышавъ радъ бысть, и посла по нь, и приведоша и ко князю, и князь повѣда ему вся; сей же рече: «княже! Не вѣдѣ, могу ли со нь, и да искусять мя: нѣту ли быка велика и силна?» И налѣзоша быкъ великъ и силенъ, и повелѣ раздраждити быка; возложиша на нь желѣза горяча, и быка пустиша, и побѣже быкъ мимо и, и похвати быка рукою за бокъ, и выня кожю с мясы, елико ему рука зая; и рече ему Володимеръ: «можеши ся с нимъ бороти». И наутрия придоша Печенѣзи, почаша звати: «нѣ ли мужа? се нашь доспѣлъ». Володимеръ же повелъ той нощи облещися в оружие, и приступиша ту обои. Выпустиша Печенѣзи мужь свои, бѣ бо превеликъ зѣло и страшенъ; И выступи мужь Володимерь, и узрѣ и Печенѣзинъ и посмѣяся, бѣ бо середний тѣломь. И размѣривше межи обѣма полкома, пустиша и къ собѣ, и ястася, и почаста ся крѣпко держати, и удави Печенѣзина въ рукахъ до смерти, и удари имь о землю; и кликнуша и Печенѣзи побѣгоша, и Русь погнаша по нихъ сѣкуще, и прогнаша я».

Перевод: И стал Владимир по эту сторону, а печенеги по ту, и не осмеливали сь пойти эти на ту сторону, а те на эту. И приехал печенежский князь к реке, вызвал Владимира и сказал ему «выпусти своего мужа, а я своего, и пусть поборются, и если твой муж одолеет моего, то не будем воевать три года, если же наш одолеет твоего, то будем воевать три года», и разошлись в разные стороны. Владимир же пришел в стан и послал бирючей по стану, говоря: «нет ли такого мужа, который схватился бы с печенегом?» И нигде не нашлось такого. Назавтра приехали печенеги и привели своего мужа, а у наших не было. И начал тужить Владимир, посылая по всем воинам, и пришел один престарелый муж к князю и сказал ему: «Князь, есть у меня младший сын дома, с четырьмя я вышел на войну, а тот дома, с детства не было никого, кто мог бы его одолеть. Однажды, когда я его бранил, а он разминал кожу, он, разгневавшись на меня, разорвал кожу руками». Услышав это, князь обрадовался, и послал за ним, и привели его к князю, и князь рассказал ему все, и тот сказал: «Князь, не знаю, могу ли я с ним (бороться), пусть меня испытают нет ли большого и сильного быка?» И нашли большого и сильного быка, и он велел раздразнить быка, положили на быка раскаленное железо и пустили его, и побежал бык мимо него, а он схватил быка рукою за бок и вырвал кожу с мясом, сколько захватила рука, и сказал ему Владимир: «можешь бороться с ним». На утро пришли печенеги и стал звать: «Здесь ли ваш муж? наш готов». Владимир велел ему ночью вооружиться, и вот начался поединок. Печенеги выпустили своего мужа, он был громадного роста и страшный, и выступил муж Владимиров, увидел его печенег и рассмеялся, потому что тот был среднего сложения. И размеривши место между обоими войсками, пустили их друг на друга, и они схватились, и стали они крепко держать друг друга, и удавил печенега руками до смерти, и бросил его на землю, раздался клич, и печенеги побежали, а русские погнались за ними, рубя их, и прогнали их.

В чем же заключаются материальные основания стилистических различий, непосредственно ощущаемых при сопоставлении трояких образцов подобного рода? Эти различия проходят через всю систему языка, но преимущественно касаются области лексики и синтаксиса. Прежде всего нетрудно заметить стилистическое значение лексических вариантов фонетического происхождения, то есть таких параллельных разновидностей одного и того же слова, которые возникали еще в доисторическую пору на почве разного разрешения того же фонетического процесса в болгарских говорах, с одной стороны, и в восточнославянских – с другой. Сюда относятся, например, такие дублеты, как градъ – городъ, свѣшта – свѣча, надежда – надежа и т. п. Слова с фонетической структурой типа градъ, глава и т. п. совершенно свободно входили в употребление восточнославянской письменности, потому что в этой структуре не было ничего такого, что противоречило бы восточнославянскому языковому строю. У русских было немало своих собственных слов с сочетаниями -ра-, -ла- между согласными, например: трава, плавать, а потому и градъ, глава легко находили себе место в русском языке наряду с туземными вариантами городъ, голова. Но полного отожествления обоих лексических рядов все же не произошло. Они были дифференцированы или стилистически, или по значению. Так например, выбор между словами градъ или городъ зависел от того, что первое отличалось книжным оттенком, а второе – обиходным, или же оставалось словом, стилистически нейтральным. Вот почему в приведенных выдержках из Илариона и Кирилла Туровского находим только страны, грады, владычьствующа, храбъръствомъ, златомъ, драгыимъ, вратѣхъ, главо (звательный падеж), възвращающеся, млеко, браздахъ и т. д., и ни разу не встречается ни одного слова, в котором вместо болгарского -ра-, -да-, -рѣ-, -лѣ- между согласными звучало бы русское -оро-, -оло-, -ере-, -ело-. С другой стороны, по той же причине застаем прямо противоположную картину в отрывках из памятников юридических. Здесь видим только холопъ (ср. хлап, как название валета в старинной карточной терминологии), хоромъ, соромъ, переди, дѣревъмъ, берьзѣ (то есть береге) и т. д.

Но в памятниках собственно литературных мы сразу же замечаем параллельное употребление слов того и другого рода. Так, в «Поучении» Мономаха видим неврежена при вередихъ, в «Молении» Даниила Заточника – усерязь златъ при золоты кольца, в летописном рассказе о единоборстве русского с печенегом – на сей сторонѣ, а рядом: на ону cтрану, на сю страну. Очень часто выбор того или иного из возможных вариантов кажется делом случая, словно составителю текста было совершенно все равно, как написать – злато или золото, страна или сторона и т. д. Действительно, очень трудно угадать, почему в «Слове о полку Игореве» в одном месте сказано: «Ярославна рано плачеть Путивлю городу на заборолѣ», а вскоре после того, в совершенно таком же месте: «Ярославна рано плачеть въ Путивлѣ на забралѣ». Самое интересное, что такое безразличие, по-видимому, имеет свою особую закономерность. Например, в русском переводе «Иудейской войны» Иосифа Флавия на протяжении двух листов читаем, во-первых: «раставляя съсоуды ратныа по забраломъ», а во-вторых: «и ставше по забороломъ огнь метаху». В Ипатьевском списке летописи читаем то «бысть ранено стоящихъ на забралѣхъ сто и шестьдесятъ», то «взлезше на заборола» и т. д.

Нет сомнения, что очень часто мы действительно находимся перед результатом чистейшей случайности, в котором обращает на себя внимание лишь то, что составители древних литературных текстов не считали такую пестроту лексики предосудительной и во всяком случае не избегали ее. Но есть основания утверждать и большее. В литературных памятниках древнейшей поры нередко можно наблюсти и сознательный выбор именно того, а не другого из возможных дублетов лексики, в зависимости от определенных стилистических условий.

Примером может служить употребление некоторых таких дублетов в «Повести временных лет». Так, в Лаврентьевском списке читаем: «Олегъ нача городы ставити», но несколько выше, в рассказе о завоевании Киева в уста Олега влагаются слова: «Се буди мати градомъ русьскимъ». В рассказе о завоевании Корсуня читаем: «Посла Володимеръ ко царема Василью и Костянтину, глаголя сице: «Се градъ ваю (ваш) славный взяхъ». Может быть, не лишено основания мнение, что слово градъ здесь употреблено иронически. Если это так, то перед нами один из древнейших случаев иронического применения славянизма в русской литературной речи, что вполне обычно в языке XIX-XX вв. Слово ворогъ встречаем в фразе: «Тъ есть ворогъ нама и Русьстѣи земли», но стилистически понятно употребление варианта врагъ в фразе: «яко Господь избавилъ ны есть отъ врагъ нашихъ, и покори враги наша». Непосредственно вслед за этим читаем: «и скруши главы змиевыя», но понятен обиходный вариант в передаче ропота дружинников: «зло есть нашимъ головамъ, да намъ» ясти деревяными лъжицами (ложками) а не сребряными». В сказании о призвании варягов читаем: «Поидѣте... володѣти нами», но в «Поучении» Владимира Мономаха, в стереотипной религиозной формуле: «Господь нашь, владѣя животомъ и смертью». В библейской цитате сохраняется старославянский вариант чрево: «изъ чрева преже денница (перед рассветом) родихъ тя», но богатырь-воевода Буды «задирает» ляшского короля Болеслава перед боем такими словами: «Да то ти прободемъ трѣскою (жердью, дубиной) черево твое толъстое» и т. д.

Такая стилистическая дифференциация своего и старославянского вариантов того же слова при определенных условиях начинает осложняться дифференциацией собственно смысловой. Например, слово храмъ, за редкими исключениями, употребляется только в значении божьего дома, то есть церкви, а дом вообще обозначается словом хоромъ, например: «а приставимъ вы хоромовъ рубити нашихъ». Неприятель, смотря по контексту, может означаться как словом врагъ, так и словом ворогъ, но дьявол как ненавистник и погубитель рода человеческого обозначается только словом врагъ. Ср. в летописи предсмертный возглас изменнически убитого Ярополка (под 1086 г.): «Охъ, тотъ мя враже улови», где слово враже означает «дьявол» в применении к убийце. Все это ведет и к чисто смысловым противопоставлениям вроде хранити – хоронити, власть – волость и т. п., уже издавна складывавшихся в русском языке, преимущественно на почве литературного его употребления. В «Повести временных лет» можно еще встретить, с одной стороны, «похорони вои в лодьях», то есть спрятал воинов в ладьях, а с другой – «схраниша тѣло его», то есть похоронили тело его. Но это уже редкость, обычно же слова хранити – хоронити дифференцированы по смыслу, как в современном языке. Наконец, наблюдается в известных случаях употребление только одного члена параллели. Это случаи, в которых второй член параллели или очень рано вытеснен из употребления, или, может быть, практически и не существовал никогда в языковом обиходе восточных славян или болгар. Так, например, при словах владыка, блаженъ, огласити, сладъкъ, зракъ обычно не находим русских параллелей, при словах вoлокъ, колода, сорочька, узорочье, скоморохъ не находим совсем или по большей части параллелей старославянских.

То, что сказано до сих пор о параллелях типа градъ – городъ и т. п., с бoльшими или меньшими вариациями может быть применено к прочим противопоставлениям, образовавшимся в русской письменной речи на почве совместного употребления своих и параллельных старославянских языковых средств. Подробный обзор этих явлений здесь невозможен, но следует указать, что самая область таких параллельных средств языка была в древности достаточно широка. Так, например, старославянские тексты принесли с собой восточным славянам очень большое число слов, представлявших собой или синонимы, или омонимы к соответствующим восточнославянским, независимо от фонетического вида тех и других. Например, при своем обиходном слове правьда русские книжники имели возможность ввести в свой язык из старославянских текстов однозначное слово истина, ср. церковное выражение воистину. То же отношение между словами щека – ланита, лъбъ – чело, грудь – пьрси, шия – выя, губы – устьны (обычно в форме двойственного числа – устьнѣ), плугъ (германизм) – рало, женьчюгъ (тюркизм) – бисьръ (арабизм), уксусъ (грецизм) – оцьтъ (латинизм), плотъникъ – дрѣводѣлъ и многие другие. Стилистическое различие между словами того и другого рода поверяется, между прочим, их употреблением в различных фразеологических контекстах. Так, например, у Кирилла Туровского старославянское рало употреблено в символическом выражении: «крьстное рало въ мысленыхъ браздахъ погружающе». Ср. с этим обиходное в древней Руси обозначение земельной площади при помощи выражения: «куда плугъ ходилъ», встречающегося в юридических документах.

Разнообразна и омонимия древнерусской лексики, возникавшая в результате скрещения обиходного и книжного языка. Так, слово животъ, обозначавшее в обиходной речи «имущество», «пожитки» (например, в I Новгородской летописи: «овы огнемъ погорѣша въ дворѣхъ надъ животы»), в книжной имело значение «жизнь» (ср. там же: «Стати всѣмъ любо животъ; любо смерть за правду новгородскую», ср. у Владимира Мономаха: «не блюда живота своего»; ср. также до сих пор сохраняющееся выражение борьба не на живот, а на смерть). Слово буи (откуда наше буйный) в обиходной речи означало дерзкий, отважный, храбрый, в книжной – глупый, тщеславный, грешный. Ср., с одной стороны, в «Слове о полку Игореве»: «Раны Игоря, буего Святъславлича», с другой, с оттенком осуждения, в проповеди Кирилла Туровского: «буеслово». Вспомним и у Даниила Заточника: «паче мѣры гордѣливъ и буявъ». Так и Мономах обращается к богородице с просьбой: «отими отъ убогаго сердца моего гордость и буесть». Слово цѣловати в обиходном употреблении означало то же, что и сейчас (ср. книжное лобъзати), а в церковно-книжном языке – приветствовать («Приде в Печерьскый монастырь и братья цѣловаша и съ радостью» – в «Повести временных лет»). Другие примеры подобных же омонимов: страдати – работать и терпеть, лаяти – брехать и подстерегать в засаде, вьрста – мера длины и возраста, пиво – хмельной напиток и напиток вообще, сѣно – сухая трава и трава вообще и т. д.

Далее, и со стороны синтаксиса наблюдаем в древнерусском литературном языке своеобразное совмещение двух разноприродных способов построения речи – устного, с характерной для него слабой связью между отдельными звеньями речевого потока, и книжного, в котором речевой поток более или менее успешно укладывается в обдуманную синтаксическую схему. Для древнерусского литературного языка типичен именно такой синтаксис, в котором под литературно обработанной внешностью легко различаются обороты живой народной речи с их непосредственностью и своеобразной «нескладицей», хаотичностью словорасположения, предпочтением конструкций, состоящих из равноправных независимых величин, конструкциям подчинительным, в которых соединение двух членов создает неразложимое и цельное единство, словом – отсутствием того, что когда-то Потебня назвал очень удачно «синтаксической перспективой». Вот как, например, описывается путь из Варяг в Греки в начальной летописи: «Поляномъ же жившимъ особѣ по горамъ симъ, бѣ путь изъ Варягъ въ Греки и изъ Грекъ по Днѣпру, и верхъ Днѣпра волокъ до Ловоти, и по Ловоти внити въ Илмерь озеро великое, из негоже озера потечеть Волховъ и вътечеть в озеро великое Нево, и того озера внидеть устье в море Варяжьское, и по тому морю ити до Рима, а отъ Рима прити по тому же морю ко Царю-городу, а от Царягорода прити въ Понтъ море, въ неже втечеть Днѣпръ рѣка». Несколько ниже опровергается мнение, будто основатель Киева был простым перевозчиком, в следующих выражениях: «Аще бо бы перевозникъ Кий, то не бы ходилъ Царюгороду; но се Кий княжаше в родѣ своемь; и приходившю ему ко царю, якоже сказають, яко велику честь приялъ отъ царя, при которомъ приходивъ цари» (то есть и когда приходил к царю, ему, как говорят, была оказана великая честь царем, при котором царе приходил). Отсутствие того логически расчлененного построения речи, которое так привычно для теперешних носителей литературного языка, оставляет часто от древнерусской литературной речи впечатление перескакивания от одной мысли к другой, или такого изложения, в которое постоянно вторгаются побочные замечания, например: «И стояше Володимеръ обрывся (окопавшись) на Дорогожичи, межи Дорогожичемъ и Капичемъ, и есть ровъ и до сего дне». Или (из «Поучения» Мономаха): «Первое (сначала) к Ростову идохъ, сквозь Вятичъ; посла мя отець, а самъ иде Курьску».

Древнерусская литературная речь совсем не знает так называемой косвенной речи, а только прямую, причем прямая речь нередко присоединяется к предшествующему повествованию как бы без всякого предупреждения, например в приведенной выше легенде о смерти Олега: «И повелѣ осѣдлати конь, а то вижю кости его». Но бывает и так, что прямая речь присоединяется при помощи союза, так же, как косвенная, например: «И присла въ Новгородъ, яко не хоцю у васъ княжити» (I Новгородская летопись) – это конструкции, известные и в позднейшие периоды истории русского языка в речи некнижной, полуграмотной, ср. например, в «Ревизоре» Гоголя: «Вот теперь трактирщик сказал, что не дам вам есть, пока не заплатите за прежнее». Для той рассредоточенности отдельных частей фразы, которая характеризует этот синтаксис более примитивного вида, показательна возможность сказать: «поставилъ церковь святаго Николу», а не «Николы», «кто можетъ послу словесамъ его ответь дать», а не «словесамъ посла», то есть употребление двух одинаковых равноправных падежей вместо нынешней цельной падежной конструкции. Все подобные, как их называют, «паратактические» переживания, вправленные внутрь литературной синтаксической схемы византийского образца, и придают древнерусской литературной речи ее специфическую внешность со стороны синтаксиса.

Существовали и отдельные типы словосочетаний, характерные для разных стилей древнерусской письменной речи. Таковы, например, некоторые синтаксические грецизмы в книжном языке вроде употребления субстантивированных прилагательных среднего рода во множественном, а не в единственном числе: «потрѣбьная имъ даяхъ», то есть давал им нужное. Особенно частой, излюбленной приметой древнерусского литературного синтаксиса является оборот так называемого дательного самостоятельного, народной русской речи совсем не известный. Например, в легенде о смерти Олега читаем: «И пришедшу ему Кыеву», что переводится: «И когда он пришел в Киев». Наряду с дательным самостоятельным существовал также именительный самостоятельный, наоборот, характерный для народной речи, например: «а вы плотници суще, а приставимъ вы хоромовъ рубити нашихъ», то есть: «так как вы плотники, то приставим вас рубить нам хоромы» (буквально: вы являющиеся – или являясь – плотники, приставим вас и т. д.).

Глава седьмая

РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК В XV–XVII вв.

Описанные до сих пор стилистические соотношения претерпели существенные изменения в более поздний период русского средневековья, в той культурно-исторической обстановке, которую мы застаем в эпоху роста и расцвета Московского государства. Эти изменения могут быть описаны следующим образом.

Известно, что в культуре Московской Руси очень многое связано преемственными отношениями с культурой Киевской Руси. К числу самых важных культурных достояний, полученных Московской Русью по наследству от Киевской, принадлежит письменный язык, как он сложился в первый период русской письменности. Одним из элементов этого языка как выяснено в предшествующей главе, были живые восточнославянские говоры соответствующей эпохи их развития. За время, отделяющее эпоху возвышения Москвы от эпохи зарождения русской письменности, в живых говорах восточного славянства произошло очень много изменений. Кроме того, к тому времени, о котором у нас идет речь сейчас, определились уже основные отличия говоров великорусских, украинских и белорусских, причем именно великорусские говоры являются той естественной средой, к которой должен был приспособиться традиционный письменный язык для того, чтобы стать органом нового культурно-политического образования. Все это ведет к тому, что многие элементы письменного языка старшей поры, входившие в него на правах элементов обиходной речи или, по меньшей мере, стилистически нейтральных, для Московской Руси XV–XVII вв. были уже элементами вполне книжными. Например, в X в. как в бытовой, так и в письменной речи восточного славянства дательный падеж единственного числа от слов рука, нога звучал одинаково: руцѣ, нозѣ. Однако в XV в. в основных областях Московского государства живая речь уже утрачивала эти древние формы, и вместо руцѣ, нозѣ все чаще говорили рукѣ, ногѣ. В письменной же речи по-прежнему сохранялась возможность, а нередко и потребность, писать руцѣ, нозѣ, как в старину. Именно таким путем обиходные или нейтральные элементы старого письменного языка в описываемую эпоху приобретали характер элементов книжных. Итак можно сказать, что письменный язык, сложившийся в Киевской Руси, в эпоху Московской Руси для деятелей великорусской культуры должен был звучать более книжно, чем он звучал для создателей русской письменности в первый период ее развития.

Таких новых книжных категорий в письменной речи XV–XVII вв. было немало. Сюда относятся, например, звательный падеж, двойственное число, в формах глагола – аорист и имперфект (так называемые простые прошедшие) и ряд других форм, существовавших некогда в живой речи восточных славян, но к эпохе XV–XVII вв. превратившихся для грамотного населения Московского государства в архаизмы, известные только из книг. Очень важно понять, что вследствие сказанного практически утрачивалось всякое различие между такими фактами книжной речи, которые по происхождению восходили к старославянскому вкладу в русский язык, как например градъ, нощь, и превратившимися в факты книжной речи древнерусскими словами или формами, вышедшими из живого употребления, в котором они некогда свободно обращались (вроде руцѣ, ногама и т. п.). Факты речи и того и другого рода представляли собой стилистически полное тожество, все это были факты языка ученого, церковного, отчетливо противостоящие фактам повседневного живого языка. Такие факты языка, как градъ, нощь, руцѣ, ногама, независимо от их происхождения, для времени после XV в. с стилистической точки зрения одинаково являются славянизмами. В дальнейшем число славянизмов в этом стилистическом смысле слова будет возрастать, по мере того как будут выходить из живого употребления, сохраняясь в употреблении письменном, те или иные элементы древнерусской речи. Так, к началу XVIII в. славянизмом становится, например, дательный падеж множественного числа столомъ, потому что в живой речи в это время уже говорят столам, и т. п.

Существовали своего рода славянизмы и в области произношения. Если в результате живых фонетических процессов создаются более или менее заметные противоречия между письмом и произношением, то в грамотной среде обычно возникает стремление произносить слова не так, как они произносятся в живой речи, а так, как они пишутся, по буквам. При этом в известные эпохи развития письменной речи ореол письменного языка, как языка грамотного и ученого, заставляет переживать такое буквенное произношение именно как произношение правильное и образцовое. Эту психологию должна отчасти напоминать психология теперешнего школьника, усваивающего произношение его вместо живого произношения ево, после того как он сделал некоторые первоначальные успехи в чтении. Так и в эпоху Московского государства существовала особая книжная произносительная традиция, в основании которой лежит чтение по буквам. Эта традиция сказывалась, например, в том, что букву е старались выговаривать всегда как е даже и в тех случаях, где живое произношение соответственно требовало гласного о, как например в словах женъ, медъ и т. д. (см. главу 5-ю). Этим объясняется, почему у нас до сих пор многие слова, в которых, согласно со сказанным в главе 5-й, вместо гласного е должен был бы звучать гласный о, сохраняют все же гласный е, ср., например, небо при народном нёбо (небо как анатомический термин есть то же слово в живом русском произношении), крест при крёстный, вселенная при вселённый и многие другие. Все это – славянизмы произношения, уцелевшие в современном языке, но некогда бывшие обязательными в соответствующем стиле речи. К числу явлений того же рода следует отнести сохранение оканья как произношения высокого стиля, после того как в обиходной столичной речи установилось аканье, стремление сохранить различие между ѣ и е, утраченное в живом произношении столицы, вероятно, в течение XVII в. Наконец, книжное произношение характеризовалось еще выговором буквы г как знака фрикативного, а не взрывного звука. Фрикативное г (h) вошло в книжную традицию из южнорусского произношения как след той территории, где сложилась традиция русской книжной речи вообще. Такое произношение считалось образцовым еще и в XVIII в., по крайней мере – в определенных словах. Писатель Петровской эпохи Посошков писал, например, хрѣхъ вместо грѣхъ, по-видимому, выдавая этим произношение h в начале этого слова. Сейчас эта традиция доживает в произношении бох (бог) и уже в очень редком произношении блаhо, боhатый и др.

Очень большое значение для истории русской письменной речи с конца XIV в. имело так называемое второе южнославянское влияние. Этим термином принято называть своеобразный процесс, возникший в связи с перемещением главного центра православной культуры из балканских славянских государств в Москву, в связи с турецкими завоеваниями. Указанному перемещению предшествовал период интенсивной литературной жизни у балканских славян, характеризовавшийся, между прочим, архаизаторскими и декадентскими тенденциями на византийский манер. Эту любовь к архаике и к стилистическим вычурам и занесли в Москву балканские эмигранты XIV–XV вв. Русская письменность запестрела разного рода архаизмами и болгаризмами в орфографии: снова стали употреблять букву юс большой (Ѫ), по характерному признанию тогдашних грамотеев, «красоты ради, а не истинно»; стали избегать йотации при букве а и писать копіа, всеа, возглашаа вместо копія, всея, возглашая; смешивать ъ и ь, писать по старинному старославянскому образцу плъны, връху вместо полны, верху и т. д. Но эта орфографическая мода в большинстве случаев оказалась скоропреходящей. Более заметный след второе южнославянское влияние оставило в самом письменном языке – в лексике, фразеологии, синтаксисе. Именно на почве второго южнославянского влияния пышным цветом расцветает то «извитие» и «плетение словес», которое иные из авторов данного времени были даже не прочь поставить себе в особую заслугу. Так, например, писатель XV в. Епифаний Премудрый в составленном им житии Стефана Пермского говорит о себе, между прочим: «Но доколѣ не остану много глаголати, доколѣ не оставлю похваленію слова, доколе не престану предложенаго и продлъжнаго (пространного) хвалословіа? Аще бо и многажды въсхотелъ быхъ изъоставити бесѣду, но обаче любы его (однако любовь к нему) влечетъ мя на похваленіе и на плетеніе словесъ». А вот и самые образцы «хвалословіа», которые мотивируются преклонением перед героем повествования:

«Коль много лѣтъ мнози философи еллинстіи събирали и составливали грамоту греческую и едва уставили мнозѣ ми труды и многыми времены едва сложили; перьмскую же грамоту единъ чрьнець сложилъ, единъ составилъ, единъ счинилъ, едінъ калогеръ (монах), единъ мнихъ, единъ инокъ, Стефанъ глаголю, приснопомнимый епископъ, едінъ въ едино время, а не по многа времени и лѣта, якоже и они, но единъ инокъ, единъ вьединеный и уединяася, едінъ, уединеный, едінъ у единого бога помощи прося, единъ единого бога на помощь призываа, едінъ единому богу моляся и глаголя: «боже и господи, иже премудрости наставниче и смыслудавче, несмысленымъ казателю (наставник, звательный падеж) и нищимъ заступниче: утверди и вразуми сердце мое и дай же ми слово, отчее слово, да тя прославляю въ вѣкы вѣкомъ».

Или в другом месте:

«Тебе же, о епископе Стефане, Пермскаа земля хвалить и чтить яко апостола, яко учителя, яко вожа (вождя), яко наставника, яко наказателя, яко проповѣдника, яко тобою тмы избыхомъ (благодаря тебе избавились от тьмы), яко то бою свѣт познахомъ. Тѣмъ чтемъ тя яко дѣлателя винограду Христову, яко терніе востерзалъ (вырвал) еси, идолослуженіе оть земля Пермьскіа, яко плугомъ, проповѣдію взоралъ (распахал) еси, яко сѣменемъ ученіемъ словесъ книжныхъ насѣялъ еси въ браздахъ сердечныхъ, отнюду же възрастають класы (колосья) добродѣтели, ихъ же, яко серпомъ вѣры, сынове пермстіи жнутъ радостныя, и яко сушиломъ воздержаніа сушаще, и яко цѣпы терпѣніа млатящe (молотя), и яко въ житницахъ душевныхъ соблюдающе пшеницу, тии тако ядять пищу неоскудную...»

Из числа отдельных признаков этого пышного риторического стиля следует указать, во-первых, на пристрастие к сложным словам, состоящим не только из двух основ, вроде доброутѣшенъ, красносмотрителенъ, языковредный, но также из трех, например: храбродобропобѣдный, каменнодельноградный; во-вторых, на пристрастие к плеонастическим построениям, вроде: злозамышленное умышленіе, скорообразнымъ образомъ, смиренномудростью умудряшеся, обновляху обновленіемъ, паденіемъ падоша и многие другие. Автор известного «Временника», описывающего события Смутного времени, дьяк Иван Тимофеев, определявший такую манеру изложения словами: «многократно по тонку рещи», так, например, рассказывает о разделении страны на земщину и опричнину при Иване IV:

«От умышленія же зѣлныя (сильной) ярости на своя рабы подвигся толикъ, яко возненавидѣ грады земля своея вся и во гнѣвѣ своемъ раздѣленіемъ раздвоенія едины люди раздѣли и яко двоевѣрны сотвори, овы усвояя, овы же отметашася, яко чюжи отрину (одних делая своими, других же, отказываясь, как чужих отринул), не смѣющимъ отнюдь именемъ его мнозѣмъ градомъ нарицатися запрещаемомъ имъ, и всю землю державы своея, яко сѣкирою, наполы (пополам) нѣкако разсѣче».

Но это – крайние примеры. Обычный повествовательный язык эпохи проще и спокойнее, но все же в большинстве случаев по составу форм и слов значительно расходится с живой великорусской речью, просачивающейся в литературу не часто и в небольших дозах. Типичный литературный язык этого времени встречаем, например, в макарьевских «Великих Четьих Минеях» излюбленном чтении древнерусского читателя. Вот отрывок из жития Иуара (19 октября).

«Утро же игемонъ (начальник) повелѣ привести мученикы і, единому оставшю въ темницы і отъ ранъ изнемогше (так как один остался в темнице в изнеможении от ран), и рече имъ князь: се шесть, где седьмый? Тогда Иуаръ, разгорѣвся духомъ святымъ, ставъ предъ княземъ, и рече: тоть бо умерлъ есть, азъ в него мѣсто хощю пострадати за Христа. И рече князь: не прельщайся Иуаре; аще ли, то многыми муками живота гоньзнеши (если же (прельстишься), то лишишься жизни от многих мук). И рече Иуар: твори, еже хощеши. Разгнѣвавъ же ся царь, повелѣ на древѣ повѣсити. И біахуть по всему тѣлу палицами. По семь ногты желѣзны (железными крюками) драхуть тѣло его по ребромъ. И по семь повелѣ стремглавъ пригвоздити его на древѣ, и съдрати кожю съ хребта (со спины) его. И повелѣ суковатыми дрвы бити его и пробити утробу его, дондежа испадоша вся внутренняа его на землю».

Состав языка сохраняется примерно тот же и в таких случаях, в которых сдержанный библейский тон повествования сменяется более экспрессивным. Типичны в этом отношении воинские повести и родственные им виды литературных произведений. Хорошим примером могут служить выдержки из повести Катырева-Ростовского, посвященной событиям Смутного времени (относится к 1626 г.). Интересен в этой повести пейзаж:

«Юже (уже) зимѣ прошедши, время же бѣ приходить, яко солнце творяше подъ кругомъ зодѣйнымъ теченіе свое, въ зодею же входить Овенъ, въ ней же нощь со днемъ уровняется и весна празнуется, время начинается веселити смертныхъ, на воздусѣ свѣтлостію блистаяся. Растаявшу снѣгу и тиху вѣющу вѣтру, и во пространные потокы источницы протекаютъ, тогда ратай раломъ погружаетъ и сладкую брозду прочертаетъ и плододателя Бога на помощь призываетъ; растут желды (травы), и зеленѣютца поля, и новымъ листвіемъ облачаютца древеса, и отовсюду украшаютца плоды земля, поютъ птицы сладкимъ воспѣваніемъ, иже по смотрѣнію Божію и по Ево человѣколюбію всякое упокоеніе человѣкомъ спѣетъ на услажденіе».

Вот стандартное описание военных действий:

«Той же прозванный царевичь повелѣ войску своему препоясатися на брань и повелѣ врата граду отворити и тако спустиша брань велію зѣло. Царевы же воеводы мужески ополчахуся противу враговъ царевыхъ, и тако брань плитъ (шумит, кипит) велія, падутъ трупіе мертвыхъ сѣмо и овамо. Царевы же воеводы силу восхищаютъ и усты (острием) меча гонять, людіе же града того, хотятъ ли, не хотятъ ли, поля сставляютъ, и во градъ входятъ и врата граду затворяютъ; и тако отъ нихъ мнози на празѣ (на пopoгe) врать градныхъ умираху, и веліе паденіе бысть имъ».

Отрывок из знаменитого письма Курбского Ивану IV, талантливо обработанного Алексеем Толстым в его балладе «Василий Шибанов», может послужить образцом публицистического жанра:

«Что провинили предъ тобою, о царю! и чимъ прогнѣвали тя христіанскіе предстатели? Не прегордыя ли царства разорили и подручныхъ во всемъ тобѣ сотворили, мужествомъ храбрости ихъ, у нихъ же прежде въ работѣ быша праотцы наши? Не претвердые ли грады Германскіе тщаніемъ разума ихъ от Бога тобѣ даны бысть? Сія ли намъ бѣднымъ воздалъ еси, всеродно погубляя насъ? Или безсмертенъ, царю! мнишись? (считаешь себя бессмертным) Или въ небытную ересь прельщенъ, аки не хотя уже предстати неумытному Судіи богоначальному Іисусу, хотящему судити вселеннѣй въ правду, пачеже прегордымъ мучителемъ, и не обинуяся истязати ихъ и до власъ прегрѣшенія, яко же словеса глаголютъ?.. Не испросихъ (упросил) умиленными глаголы, ни умолихъ тя многослезнымъ рыданіемъ, и не исходатайствовахъ от тебя никоеяжъ милости архіерейскими чинами; и воздалъ еси мнѣ злыя за благія и за возлюбленіе мое непримирительную ненависть! Кровь моя, якоже вода пролитая за тя, вопіетъ на тя ко господу моему!..»

Такова письменная речь эпохи расцвета Московского государства в наиболее распространенных литературных ее функциях. В ней по-прежнему скрещиваются книжные и обиходные средства языка. Но сравнивая приведенные отрывки с отрывками из литературных произведений более древнего времени, нетрудно заметить, что книжное начало стало выдерживаться в литературной речи более строго и последовательно, а обиходное, во всяком случае, не расширило область своего применения. Прежние границы церковно-книжного и литературного стилей речи становятся поэтому неотчетливыми. В области произношения и некоторых разрядов грамматических форм литературный язык XV–XVII вв., разумеется, не избег более или менее значительных воздействий со стороны живой речи. Но в лексике и синтаксисе он несомненно стал последовательнее и однообразнее, что становится особенно заметно к концу XVI – началу XVII в. Так, например, в тексте «Сказания о Борисе и Глебе» по списку XII в. слов с неполногласными сочетаниями (типа градъ и т. п.) вчетверо больше, чем слов с полногласными сочетаниями (типа городъ и т. п.). Но в повести Катырева-Ростовского 1626 г. их больше в 10-12 раз, и вообще во всей этой довольно обширной повести из числа слов с полногласными сочетаниями только и встречаются, что городокъ (исключительно редко городъ при постоянном градъ), хоромы, перемиріе, напередъ, шеломы. Этому противостоит громадный список слов, употребляемых исключительно в старославянском виде, как например власы, врата, глава, гладъ, младъ, мразъ и т. д. При этом, что особенно интересно, заметно стремление избежать одновременного употребления обоих вариантов того же слова.

К сказанному надо добавить, что литераторы XV-XVII вв. обладали рядом новых лексических дублетов, по сравнению с литераторами древнейшего периода. Из числа этих новых дублетов, возникших различными путями, особенно важны противопоставления, вроде жажа – жажда, то есть те русские и соответствующие им болгарские слова, в которых находим ж и жд на месте доисторических сочетаний dj (см. главу 1-ю). Дело в том, что в эпоху зарождения русской письменности в русском языке невозможно было сочетание звуков жд: слова ждать, трижды тогда звучали жьдати, тришьды, но не было ни одного своего слова, в котором ж и д находились бы рядом. Поэтому старославянские слова с сочетанием жд русским языком не усваивались. Вот почему даже у таких писателей, как Кирилл Туровский, находим поражаешь, а не порождаешь, жажа, а не жажда и т. п. А, например, в «Повести временных лет» по Лаврентьевскому списку нет просто ни одного слова, в котором было бы болгарское сочетание жд. Однако к XV в. вместо жьдати, тришьды стали уже говорить по-русски ждати, трижды. Появилась в языке самая возможность слов с сочетанием жд, и именно эта возможность послужила питательной почвой для проникновения соответствующих болгаризмов в русский язык после эпохи второго южнославянского влияния. Слова с жд начинают мелькать уже с XV в., но обычными они становятся только к концу допетровского периода (Катырев-Ростовский знает уже между, услажденіе, но также еще и рассуженіе, гражане, вожь и т. д.).

Примерами других языковых вариантов более нового происхождения могут служить, например, вѣтръ – вѣтеръ, возлюбити – взлюбить и др.

Рядом с описанным здесь литературным стилем письменного языка Московская Русь знала и другой его стиль – деловой. Этот стиль речи принято называть приказным языком, так как наиболее типичные его образцы находятся в приказном делопроизводстве XVI–XVII вв. Это, следовательно, язык канцелярских бумаг, юридических актов, хозяйственных записей, официальной и частной переписки, то есть таких явлений письменности, в которых нет стремления к литературности изложения. Вот текст жалованной грамоты великого князя Василия Ивановича (1505 г.):

«Се язъ князь велики Василеи Ивановичь всея Русіи пожаловалъ есми Бориса Захарьича Бороздина да сына его Ѳедора, в Новоторжскомъ уѣздѣ, въ Жалинской губѣ, селомъ Гавшинымъ съ деревнями, что было то селцо и деревни за Ондреемъ за Слизневымъ въ помѣстьѣ, и съ оброкомъ съ денежнымъ и съ хлѣбнымъ, и съ хлѣбомъ съ земнымъ съ селѣ тнимъ, и со всѣмъ съ тѣмъ, что къ тому селу и къ деревнямъ из старины потягло: и кто у нихъ въ томъ селѣ и въ деревняхъ живетъ людей, и намѣстници мои Новоторжскіе и ихъ тіуни Бориса да сына его Ѳедора и тѣх ихъ людей не судятъ ни въ чемъ, опричь душегубства и розбоа съ поличнымъ, а праветчики и доводчики поборовъ у нихъ не берутъ, ни въѣзжаютъ ни всылаютъ къ нимъ нипочто; а вѣдаетъ и судить Борисъ да сынъ его Ѳедоръ своихъ людей сами во всемъ, или кому прикажутъ; а случится судъ смѣсной (с судьями смешанного состава) тѣмъ ихъ людемъ съ городскими людми или съ волостными, и намѣстници мои Новоторжскіе и их тіуни судятъ, а Борисъ да сынъ его Ѳедоръ, или ихъ приказщикъ, съ ними жь судить, а присудомъ дѣлятся по половинамъ; а кому будеть чего искати на Борисѣ да на его сынѣ Ѳедорѣ, или на ихъ приказщикѣ, ино ихъ сужу язъ князь велики или мой бояринъ введеной. А дана грамота на Москвѣ лѣта 7014 Декабря 20 день».

Далее приводится отрывок из царской грамоты 1623 г.:

«И какъ къ тебѣ ся наша грамота придетъ, и ты бъ на Устюжнѣ на посадъ и около Устюжны которые люди вино курятъ и привозятъ къ Устюжнѣѣ на продажу, а иные люди и корчмы держать, или которые люди пива варятъ безъявочно, и ты бъ у тѣхъ людей то корчемное, продажное и не явленое питье и питуховъ, и винные суды, котлы и кубы велѣлъ выимати, не боясь никого... А у кого корчемное продажное питье вымутъ вдругорядь, и на тѣхъ людехъ велѣлъ имати заповѣди по пяти рублевъ, а на питухѣхъ по полтинѣ на человѣка, а тѣхъ людей, у ково продажное питье вымутъ въ другіе, велѣлъ метати въ тюрьму дни на два и на три, а ис тюрьмы вынявъ, велѣлъ ихъ бити батоги нещадно, чтобъ стоило кнутья, а бивъ батоги, велѣлъ ихъ подавати на крѣпкіе поруки з записьми въ томъ, что имъ впередъ продажного питья не держати и никакимъ воровствомъ не воровата».

Из других разделов деловой письменности этой эпохи приведем еще образцы крестьянских писем XVII в. В 1639 г. боярину Ф. И. Шереметеву была подана следующая челобитная:

«Государю Ѳедору Івановичю бьетъ челомъ стольника Алексѣя Никитича Годунова, вотчины ево, села Никольскаго харчевничишко Сергунька Артемьевъ сынъ Торховъ, жалоба, государь, мнѣ на твоево, государева на бобыля, вотчины твоей, государевы села Покровскаго на Казарина Михаілова сына: в нынѣшнемъ, государь, в 147-мъ году (то есть в 7147 (1639) году – летосчисление «от сотворения мира», разнящееся с нашим на 5508 лет), декабря въ 18-й день в ночи и покралъ, государь, тотъ Казаринъ оу меня сироту (по-видимому, вместо сироты) а спровался было оу меня ночевать, а оукралъ, государь, манисто, а манисту цена полтора рубли, да серги, цена сергамъ сорокъ алтынъ, да каѳтанъ свитноі, цена дватцать алтынъ, да рукавицы борановые с вареги, да на два алтына колачеі, да три рубли денегъ... Оумилостивися государь Ѳедор Івановичъ, пожалуй, вели, государь, на того своево бобыля дать своі праведноі судъ и оуправу в тоі гибели. Государь, смилуйся, пожалуй».

К 70-м годам XVII в. относится следующая челобитная, поданная преемнику Ф. И. Шереметева по владению селом Покровским (в Галицком уезде, в пределах будущей Костромской губернии) князю Н. И. Одоевскому и его сыну:

«Государю, князю Никитѣ Ивановичю и государю, князю Якову Никитичю биетъ челомъ сирота вашъ, государевъ Галицкие вотчины, села Покровского, деревни Карпова Ульянко Кириловъ: судомъ Божиимъ, по грѣхомъ своимъ, овдовѣлъ по другому году и сталъ без пристрою, а женатъ былъ двема, а третьево не молитвятъ (в третий раз не венчают), а трое ребятишекъ, и живучи животъ свой мучю, робятишки малы, другъ другу не пособить, а земли подо мною десетіна съ четью, а живота одна клеченко, а больше того живота нѣтъ ничево, і пить, ѣсти нѣчево, хлѣбъ не родился» и т. д.

Нетрудно видеть, что язык в приведенных отрывках из грамот и челобитных очень сильно отличается от показанных выше образцов литературного языка эпохи в его различных оттенках. Язык грамот весь состоит из обиходного материала – в нем нет старославянской лексики, в нем нет архаизмов морфологии; например, во втором отрывке находим на питухѣхъ, вместо чего в книжном языке, если бы там было употреблено это слово, следовало бы ждать на питусѣхъ, прошедшее время в обеих грамотах только такое же, как в современном языке, синтаксис в них необработанный, рассредоточенный без закругленных предложений, без дательного самостоятельного и т. д. Резкая противоположность двух описанных типов письменной речи и их отчетливое размежевание по функциям и есть то, что выразительно характеризует языковую жизнь эпохи, о которой здесь говорится. Надо иметь в виду, что размежевание обоих типов речи было действительно функциональное, то есть выбор того или иного типа речи для составления данного текста определялся главным образом жанром и характером составляемого документа, но, например, не степенью образованности пишущего, не его социальным положением или профессией и т. д. Все это в лучшем случае могло иметь только побочное значение. Но, как общее правило, одно и то же лицо свободно переходило от изысканной литературной речи к речи деловой, как только это подсказывалось обстоятельствами. Мы видели, каким языком писал Курбский свое письмо Ивану IV. А вот каким языком написано одно из его деловых писем, адресованное в Печерский монастырь:

«Вымите бога ради положено писаніе подъ печью, страха ради смертнаго. А писано въ Печеры, одно въ столбцѣхъ, а другое в тетратяхъ; а положено подъ печью в ызбушке въ моей въ малой; писано дѣло государское. И вы то отошлите любо къ государю, а любо ко Пречистои въ Печеры. Да осталися тетратки переплетены, а кожа на нихъ не положена, и вы и тѣхъ бога ради не затеряите».

Деловым языком писаны не только грамоты и письма, но в отдельных случаях и более пространные тексты, если назначение и содержание документа подсказывало это. Крупным памятником приказного языка, к тому же напечатанным типографски, является известное «Уложение» 1649 г. Некоторый налет книжности на языке этого памятника имеет специальное объяснение в особых условиях его появления и, в частности, в том, что ему была придана типографская печатная форма. Зато совершенно лишены всякой книжной примеси пространные хозяйственные главы «Домостроя», в которых содержится, например, «оуказъ ключнику какъ держати на погребе запасъ просолнои и в бочкахъ, и в кладахъ и в мѣрникахъ и во тчанахъ и в ведерцахъ, мясо, рыба, капуста, огурцы, сьливы, лимоны, икра, рыжики, грузди», или говорится «о том же коли што коупитъ оу кого селъ нѣтъ и всякои домашнеи обиходъ и лѣте и зимѣ и какъ запасати в годъ и дома животина всякая водить, и ѣства и питие держати всегды» и т. д.

По сравнению с первой эпохой письменности в показанной стилистической системе недостает среднего члена, то есть такого стиля письменной речи, который представлял бы собой результат скрещения двух описанных. Действительно, почва для такого скрещения появляется в Московском государстве не сразу. Однако еще во вторую половину XVII в. оно становится реальностью и сказывается в русском письменном языке важными изменениями, которые кладут рубеж между древним и новым периодами в истории русского языка и связаны с зарождением общерусского национального языка, то есть того именно языка, которым мы и сейчас пользуемся как нашим национальным достоянием, который служит языком нашей науки, нашей письменности, нашего государства.

Глава восьмая

ЗАРОЖДЕНИЕ ОБЩЕРУССКОГО НАЦИОНАЛЬНОГО ЯЗЫКА

В течение всего древнерусского периода в русской письменной речи происходила борьба областного и централизованного принципов развития. Между отдельными древнерусскими диалектами, судя по всему, не было таких глубоких и коренных различий, какие исключали бы или сильно бы затрудняли взаимопонимание. Кроме того, в значительной мере способствовало поддержанию единства в. письменной речи то, что один из двух ее важнейших источников, церковнославянский язык, имел свойства как бы над- или междиалектные. Тем не менее необходимо помнить, что язык древнерусской письменности, какими бы стилистическими приметами он ни отличался, это в принципе язык диалектный. Можно поэтому говорить о письменном языке Киева, Новгорода, Рязани, Пскова Москвы. Однако без дальнейших пояснений понятно, что централизация государственной жизни должна была повлечь за собой и победу центростремительных начал в языке. Поэтому возникновение и упрочение Московского самодержавного государства на развалинах феодальной раздробленности должно было создать почву и для возникновения единого, централизованного, общенационального русского языка.

Территориальная и культурная почва общерусского языка там же, где территориальный и культурный центр созданного русскими государства, то есть в говоре города Москвы и в языке московских царских канцелярий. По мере того как областные канцелярии усваивали московскую орфографию и терминологию, а московские дьяки и подьячие допускали в свой языковой обиход известные областные элементы, язык московских приказов приобретал свойства языка общегосударственного. (В устной речи процесс централизации в это время, разумеется, был еще совсем слабым.) Однако общее культурное и политическое развитие России во второй половине XVII в. создавало нужду в языке, который был бы общим не только в территориальном смысле, но также и в функциональном, то есть в общем языке письменности. Для того чтобы ответить этой потребности, общегосударственному приказному языку нужно было приобрести такие качества, которые ему могло дать только сближение с языком литературным. На этой почве возникает тот сложный и длительный процесс конкуренции и взаимного приспособления основных разновидностей древнерусской письменной речи, который и дал в результате современный русский литературный язык.

Этот процесс, помимо прочего, порождался крупными событиями, которые происходили в это время в самой русской письменности, как отражение общих политических, экономических и культурных перемен в русской жизни на рубеже XVII и XVIII вв. В это время появляются и становятся мало-помалу привычными такие виды письменности, для которых прежняя система двух основных стилей языка оказывалась недостаточной. Здесь в первую очередь должны быть упомянуты книги хозяйственные, ремесленные, научные, литература деловая в широком смысле слова, которая в определенном отношении действительно была литературой, то есть требовала обработанности изложения, годного для печати и для чтения. Громадное значение имело то обстоятельство, что в этом отделе письменности было множество произведений переводных. Приходилось приспособлять старую деловую речь сразу и к требованиям литературности изложения и к языковым привычкам западноевропейской цивилизации. В результате деловая речь конца XVII в. и в особенности начала XVIII в. значительно отличается от старого языка приказных документов. Она гораздо литературнее, она впитала в себя известные элементы книжности, широко употребляет международную греко-латинскую и западноевропейскую терминологию и даже порой щеголяет ею.

Одним из ранних образцов этого олитературенного делового языка может служить язык «Записок» Котошихина (1667 г.), содержащих яркие картины государственного и частного быта времени Алексея Михайловича. По большей части «Записки» Котошихина писаны старинным деловым языком, например:

«ѣствы ж обычай готовить попросту, безъ пріправъ, безъ ягодъ и сахару и бесъ перцу и инбирю и иныхъ способовъ, малосолны и безуксусны. А какъ начнутъ ѣсті, і въ то время ѣствы ставятъ на столъ по одному блюду, а иные ѣствы приносятъ съ поварни и держать въ рукахъ люді ихъ, і въ которой ѣствѣ мало уксусу и соли и перцу, і въ тѣ ѣствы прибавливаютъ на столѣ, а бываетъ всякихъ ѣствъ по 50 и по 100».

Или:

«И после того зговору женихъ провѣдаетъ про тое невѣсту, или кто съ стороны, хотя тоѣ невѣсту взять за себя илі за сына, нарочно тому жениху розобьетъ, что она в дѣвствѣ своемъ нечиста, или глуха, или нѣма, или увѣчна, и что нибудь худое за нею провѣѣдаетъ, или скажутъ, и тотъ человѣкъ тоѣ невѣсты за себя не возыметь, тоѣ невѣсты отецъ или мать бьютъ челомъ о томъ патриарху, что онъ по заговору своему и по заряду тоѣ невѣсты на срокъ не взялъ, і взяті не хочетъ, и тѣмъ еѣ обесчестилъ... А ежелі за того человѣка невѣста придѣть дѣвства своего не сохранила, и тотъ женихъ, вѣдая свою жену, къ царю челомъ ударить не ѣздитъ, потому что ужъ царю до его приѣзду объявятъ, и онъ его к себѣ на очи пустить не велитъ».

Но можно подметить в отдельных частях «Записок» Котошихина и иные стилистические тенденции, например:

«А лучитца царю мысль свою о чемъ объявиті, и онъ имъ объявя, приказываетъ, чтобъ они, бояре и думные люді, помысля, къ тому дѣлу дали способъ: и кто исъ тѣхъ бояръ поболши и разумнѣе, или кто і изъ меншихъ, и они мысль свою къ способу объявливаютъ; а иные бояре брады свои уставя, ничего не отвѣщаютъ, потому что царь жалуетъ многих въ бояре не по разуму ихъ, но по великой породе, и многие изъ нихъ грамота не ученые и не студерованные, однако сыщется и окромѣ ихъ кому быті на отвѣты разумному изъ болшихъ и изъ меншихъ статей бояръ».

Как эволюционировал в дальнейшем новый деловой язык, можно видеть хотя бы из сравнения приведенных отрывков с отрывками из «Ведомостей» петровского времени. В № 4 за 1704 г. помещено, между прочим, следующее сообщение:

«На Москвѣ салдатская жена родила женска полу младенца мертва о дву главахъ, и тѣ главы отъ другъ друга отдѣлены особь, и со всѣми своими составы и чувствы совершенны, а руки и ноги и все тѣло такъ, какъ единому человѣку природно имѣти. И по анатомии (вскрытии) усмотрены в немъ два сердца соединены, двѣ печени, два желудка и два горла. О чемъ и отъ ученыхъ многіе удивляются».

В № 14 за 1719 г. помещена следующая корреспонденция из Рима:

«Въ прошлой вторнікъ прінцесса Собіеская вступя въ свое 17 лѣто, компліментована была о томъ отъ многіхъ знатныхъ особъ обоіхъ половъ; О томъ же отправілі торжественную обедню въ церквѣ Урселінскои съ концертомъ ѕѣло увеселітельнои сімѣоніи на гласахъ і інструментахъ; Папа послалъ къ неи презентъ состоящеи въ 1000 золотыхъ талерахъ. Кардіналъ Аквавіва также трактовалъ богато за обѣдомъ многіхъ Аглінскихъ Господъ и дамъ, а послъ обеда оная прінцесса ѣзділа веселітіся на загороднои дворъ зовомои Лодовізія, гдѣ она принята была отъ Дуцессы Фіано и княжны Полестріны дщери княгіни Піомбіны».

Образцом нового ученого слога, который вырастал наряду с светски-официальным, в деловой письменности изучаемого времени может послужить следующее характерное предисловие к переводу «Географии» Варения, выпущенному Федором Поликарповым в 1718 году. Переводчик здесь говорит:

«Моя должность объявити, яко преводихъ сію [книгу] не на самый высокій славенский діалектъ противъ авторова сочиненія и храненія правилъ грамматическихъ, но множае гражданскаго посредственнаго употреблялъ нарѣчия, охраняя сенсъ (смысл) и речи оригинала иноязычнаго. Реченія же терминальная греческая и латинская оставляхъ не преведена ради лучшаго въ дѣлѣ знанія, а ина преведена объявляхъ, заключая въ паранѣеси» (в скобки).

В этом предисловии глубоко поучителен не только язык, которым оно написано, но также и самый взгляд автора на тот язык, каким он пользуется. Он считает его языком не «славенским», а «посредственным гражданским». «Славенский язык», начиная с эпохи Петра, постепенно начинает обозначать язык церковный. Это результат той эмансипации светской русской культуры от церкви, какая впервые в русской истории стала внушать русскому обществу взгляд на деловой и литературно-ученый языки прежнего времени как на два разных языка в буквальном смысле этого термина. Уже гораздо позднее, в XIX в., развитие и углубление такого взгляда породило термин «церковнославянский язык» в применении к традиционному языку церковных книг и близкой им по духу древнерусской литературы. Этот же взгляд лежал и в основании реформы русской азбуки, которую осуществил Петр I, отделивший церковную печать от гражданской.

Что же касается «гражданского посредственного наречия», которое противопоставляется Поликарповым «высокому славенскому языку», то, как нетрудно убедиться уже и по приведенной выдержке, оно гораздо ближе к языку церковному, чем к старому приказному. Это – новая деловая речь, основанная на скрещении обеих старых разновидностей письменной речи, в которой, однако, самые пути и пропорции скрещения установились только с течением времени. Эта новая деловая речь, в которой участие книжного элемента могло быть то менее, то более заметным, в зависимости от обстоятельств принципиально отличается от старой тем, что она по своему устремлению есть речь грамотная, тогда как ранее понятие грамотности соединялось только с языком церковных книг и основанных на нем литературных произведений. Не случайно поэтому в Петровскую эпоху говорили иногда о «славенском языке нашего штиля», понимая под этим термином язык не церковный, а гражданский, но основанный на той же грамотности, что церковный.

Вопрос о грамотном языке, то есть о таком способе письменного изложения, которое руководствуется известными правилами, есть чрезвычайно важный вопрос для понимания процесса, в результате которого возникает общенациональный язык. Русская грамотность выросла на почве языка церковного, и именно эта грамотность легла в основание языковой деятельности русского общества в послепетровское время. В этом процессе очень значительная роль принадлежала языковой культуре юго-западной Руси, в которой значительно раньше, чем в Москве, церковнославянский язык стал предметом школьного попечения и обдуманной литературной обработки. И в чисто персональном отношении нельзя забывать значительного вклада, внесенного в русскую письменность и образованность конца XVII – начала XVIII в. целой плеядой деятельных представителей Украины, отчасти же и Белоруссии. В 1648 г. в Москве была издана типографским способом грамматика, представлявшая собой перепечатку с некоторыми переделками грамматики Мелетия Смотрицкого, вышедшей в Литве в 1619 г. Эта грамматика, естественно, была построена на материале языка церковного. В 1721 г. она была переиздана. Именно по этой грамматике учились грамоте в России почти до конца XVIII в. Откровенная вражда Петра I к церкви не помешала ему правильно почувствовать громадное регулирующее значение церковнославянской грамотности для русского письменного языка. Разумеется, не может быть и речи для петровского времени о полной грамотности в нашем теперешнем смысле слова. Документы частные, домашние отстают еще очень значительно в это время от документов официальных, и в особенности от печатных книг, в общем движении к урегулированному, среднему типу грамотного письменного языка. Сам Петр в своем языковом обиходе отстает от своих канцелярий и пишет еще скорее в духе прежних традиций в орфографическом отношении, например (из собственноручного указа 25 апреля 1707 г.):

«В добаѳъку. Кромѣ пѣшихъ еще двѣ тысячи человѣкъ собрать конныхъ, а сколкихъ двороѳъ іли інакимъ образомъ, о томъ разверстать с савѣту, а собраныхъ зачесть в указное число, толко худыхъ і зело старыхъ выкинуть, также чтобъ отнюдь із кресьянъ не было, но ѳсѣ із дваровыхъ, под казнью... С посатскихъ тысяча двѣсте человѣкъ, і брать на нихъ жалованья по тринатцати рублеѳъ человѣку на годъ».

Тем не менее общее состояние красноречиво засвидетельствовано наблюдательным чужеземцем Вильгельмом Лудольфом, автором русской грамматики, изданной в Оксфорде в 1696 г. на латинском языке, где, между прочим, читаем: «Большинство русских, чтобы не казаться неучами, пишут слова не так, как произносят, а так, как они должны писаться по правилам славянской грамматики, например, пишут сегодня (segodnia), а произносят севодни (sevodni)». Нетрудно видеть, что это положение сохраняет силу до сих пор, несмотря на то, что еще в 1748 г. против него очень решительно и талантливо восстал Тредиаковский в своем замечательном «Разговоре об ортографии старинной и новой». В этом трактате, навеянном Тредиаковскому французскими образцами XVI–XVII вв., содержится призыв к полному разрыву с традицией церковнославянской грамотности в пользу такого письма, которое непосредственно отражало бы живую речь. Писать надо, учит Тредиаковский, не «по кореню» и «произведению», а «по органу», «по звонам». В забавных выражениях предрекает Тредиаковский будущую победу своего мнения (сохраняем подлинную орфографию Тредиаковского, им нарочито придуманную): «Я не отчаяваюсь, чтобъ въ нѣкоторое время не сталі всѣ у насъ пісать, Ешче і учоныі, іѕъ которыхъ катоноватѣйшіі, поѕвольте учоное слово, наібольше хорохорятся протівъ ѕвоновъ. Нѣжный дамскій выговоръ давно уже у насъ ѕвоны наблюдаетъ. А дамы кого себѣ не ѕаставятъ, не прісілівая впрочемъ, послѣдовать? Ібо і господа учоныі веть не деревяныі». В частном быту эта «дамская орфография» держалась долго. В рукописи известных «Записок» Натальи Долгорукой (1767 г.) читаем, например, канешна, пожмеіотъ (пожмет), сщастия, где глупь, где мель и где мошна пристать, ничего нихто не знаитъ и т. д. Тем не менее программа Тредиаковского оказалась совершенно утопичной, да и сам он ее осуществлял робко и непоследовательно, так как, помимо прочего, несомненно следовал произношению книжному, а не живому. Счастливый соперник Тредиаковского, великий Ломоносов, в вопросах грамотности решительно стал на сторону традиции, и именно этот путь, независимо от многочисленных частных случаев, где происходили колебания и перемены, оказался единственно жизненным в историческом смысле.

Посмотрим теперь, какая роль принадлежала собственно литературному разделу письменности в этом движении к общему языку среднего типа. На первых порах это была роль не руководящая, а подчиненная. Конец XVII и начало XVIII в. – время чрезвычайно глубокого кризиса в русской литературе и русском литературном сознании. Здесь не место касаться этого большого вопроса в его полном объеме, но надо отметить последствия этого кризиса в области письменного языка. Литератор предшествовавшего времени мог быть в большей или в меньшей степени грамотен, мог более или менее строго соблюдать предписания господствующей языковой нормы или же уступать время от времени внушениям своей обиходной речи, но всегда знал, что такая норма есть, что изучают ее по «Часослову» и «Псалтыри», что ее литературное выражение можно наблюдать в «Четьих Минеях» и других подобных книгах. О том, как переживалась эта норма в психологии допетровского книжника, можно составить себе некоторое понятие по предисловию к грамматике 1648 г. или по предисловию к «Псалтыри», изданной в Москве в 1645 г., в котором содержится специальное наставление учителям и учащимся. Здесь, между прочим, читаем:

«Подобаетъ убо вамъ о учителіе вѣдѣти, како вамъ младыхъ дѣтей учити божественнымъ письменемъ, первое бо въ началѣ буквамъ, сирѣчь азбуцѣ, потомъ же часовники и псалтыри, и прочія божественныя книги; и паче же убо всего, еже бы вамъ наказати и изучити ученикомъ азбука чисто и прямо по существу, како которое слово рѣчію зовется, и неспѣшно. А и самимъ бы вамъ знати же естество словесъ, и силу ихъ разумѣти и гдѣ говорити дебело и тоностно, и гдѣ с пригибеніемъ устъ и гдѣ с раздвиженіемъ, и гдѣ просто».

Далее подробно говорится о том, что нельзя смешивать ѣ и е, о правилах постановки ударений и т. д. Язык книг, на текстах которых основывалась эта схоластическая методика, был канонизирован и на будущее, в особенности после деятельности патриарха Никона и издания исправленного текста библии в 1663 г., и может рассматриваться нами как своего рода классический церковнославянский язык. Именно этот язык имел в виду Ломоносов, когда писал свое знаменитое сочинение «О пользѣ книгъ церьковныхъ въ Россійскомъ языкѣ». Но литература конца XVII и начала XVIII в. в гораздо большей степени представляла уклонение от этих образцов, чем соответствовала им. Даже в опытах духовного красноречия и диалектики мы находим или настолько крайние формы «извития словес», что даже тогдашние профессионалы вроде Поликарпова вынуждены были жаловаться на «необыкновенную славенщизну» и «еллинизм» таких сочинений, или же, наоборот, уклон в сторону новизн – то есть латинские и западноевропейские слова и выражения, переход от книжных средств языка к обиходным и т. п. Соответственно встречаем, например, у Стефана Яворского, в обращении к псалмопевцу Давиду, фразу. «Поклони только уши въ глаголы усть человѣческихъ: колику славу имаши за твое мужество, крѣпость и труды кавалерскіе». В другой проповеди читаем: «Видиши ли сію жену; а что жъ ту Спасителю мой, въ той женщинѣ зрѣнія достойно; не вижу я въ ней ничто же удивительно; аще тому велишъ присматриватися, что хорошо устроилася, червленицею и бѣлиломъ лицо умастила, чело свое, что кожу на барабанѣ, вытянула...». В проповедях Феофана Прокоповича постоянны обороты речи вроде: «А ты, новый и новоцарствующий граде Петровъ, не высокая ли слава еси фундатора твоего», или: «Не довлѣютъ (недостаточны) воистину преславной оной викторіи тисяща устъ риторскихъ, и не престанутъ славити вѣки многія, донелѣже міръ стоить», или: «Перегринація едина все тое какъ на дланѣ показуетъ, и живую географію въ памяти написуетъ, так что человѣкъ не иначе свѣданные страны въ мысли своей имѣетъ, аки бы на воздусѣ летая имѣлъ оные предъ очима». Интересен переход к бытовому языку в «Похвальном слове о флоте» (1720 г.):

«А въ первыхъ, понеже не къ единому морю прилежитъ предѣлами своими сія монархія, то какъ не бесчестно ей не имѣть флота. Не сыщемъ ни единой въ свѣтѣ деревни, которая, надъ рѣкою или езеромъ положена, не имѣла бы лодокъ... Стоимъ надъ водою и смотримъ, как гости къ намъ приходятъ и отходятъ, а сами того не умѣемъ. Слово въ слово такъ, какъ въ стіхотворскихъ фабулахъ нѣкій Танталъ стоить въ водѣ, да жаждетъ. И потому и наше море не наше...».

Но высокое красноречие, генетически восходящее к старинному «извитию словес», которое усилено модными западноевропейскими выражениями ученого толка, все же преобладает. Вот один из более поздних отзвуков этого стиля речи – небольшой отрывок из слова архимандрита Кирилла Флоринского в день рождения Елизаветы Петровны 18 декабря 1741 г.:

«А врагъ всѣявый таковыхъ плевелоплодцовъ, той есть діаволъ, который до днешнихъ дней въ покои уже небеснѣмъ нынѣ торжествующіа истинно благочестивѣйшія Екатеріны Самодержицы Всероссійскія утаевалъ, и хитрокозненно скрывалъ, тестаментъ, въ немъ же тако: О крайняго и верьховнѣйшаго твоего благополучія доселѣ скрываемаго отъ очію твоею Россіе? изображено и запечатлѣно, по смерти Петра великаго самодержавствовати въ Россіи благовѣрной Государынѣ Великой Цесаревнѣ, яже съ Хрістомъ уже, изгнана отъ отечества своего, въ небеснѣмъ отечествіи царствуетъ, Аннѣ Петровнѣ съ своими десцендентами...» и т. д.

Это язык литературы отживающей, обращенной в прошлое. Но рядом с ней существовала, крепла и мало-помалу становилась излюбленным видом чтения другая литература, посвященная светскому содержанию, изобилующая любовными и авантюрными мотивами. Она по-своему способствовала разложению старого литературного языка, растворяя его книжный элемент в обиходном, причем в данном случае именно обиходный элемент украшался модной западноевропейской фразеологией. Одно из характерных произведений этого рода литературы есть «Гисторія о россійскомъ матросѣ Василіи Коріотскомъ и о прекрасной королевнѣ Иракліи Флоренской земли». Повесть написана языком, который можно оценить в его своеобразии хотя бы по следующему небольшому отрывку:

«Минувшу же дни по утру рано прибѣжалъ отъ моря есаулъ ихъ команды и объявилъ: «Господинъ атаманъ, изволь командировать партію молодцовъ на море, понеже по морю ѣдутъ галеры купецкія съ товары». Слышавъ то, атаманъ закричалъ: «Во фрунтъ!» То во едину чесa минуту всѣ вооружишася и сташа во фрунтъ».

В этом отрывке – бытовой язык начала ХVШ в., в котором уже были вполне употребительны, хотя, вероятно, не утратили еще аромата модной новизны, такие слова и выражения, как командировать, партия, во фрунт. Но этот бытовой материал здесь перемешан с книжным, не образуя с ним прочного единства. Древней литературной традицией объясняется дательный самостоятельный (минувшу же дни), аорист (вооружишася, сташа). Из старого книжного языка идет и понеже, упрочившееся в традиции приказного языка; этой последней традицией, вероятно, поддерживалась в начале XVIII в. и форма творительного падежа множественного числа с товары – некогда живая, но теперь переходящая уже на роль славянизма. Таким образом, язык авантюрно-галантной повести, представляющей собой один из путей перехода от древней литературы к новой, представляется своеобразным разложением прежнего литературного языка, стихийно движущимся в общем направлении по пути скрещения разнородного стилистического материала. Характерные образцы этой любопытной галантности в языке новой беллетристики могут быть извлечены из обширной «Истории о Александре, российском дворянине». Вот диалог героя и героини:

«Тогда Александръ обрадовался сердцемъ і не могь (деепричастие: не имев силы) долее терпети просилъ в собливую полату і говорил сице: «Дивлюся вамъ, государыня моя, что медикаментовъ не употребляешь, а внутреннеи болезни такь искусна ісцеляти, якоже свидетелствуюсъ, что ни под солнцом не имеется такоі дохтурь, никакими мидикаменты возмогль бы такую неисцелимую болезнь такь скоро сокрушить, якоже ты со мною во единъ маментъ часа улучила! коеи чести тя подобну удостою? і как могу за такое твое великое милосердие услышити, еи не дознаюсь! разве повелишь мне корету свою вместо коней возить? разве темь заслужу?» «Элеонора усмехьнуласъ Александрову шпынству (замашкам, шуткам) і отвещала: «не дивис, Александре, скорому изцелению, – еще бо не имашъ прямои надежды ко здравию притти, разве будешь до 3 часа пополуночи беспокоиствовать і по окончани того ко мне чрезь заднее крылцо придешь? обещаюсь ти написати резептъ, чрезь которо конечно можешь болезни свободитися і паче прежняго здравие получить!»

Беллетристика Петровской эпохи и ближайших к ней лет вся полна такими явлениями стилистического перерождения письменной речи. Не эта беллетристика явилась тем основанием, на котором выросла великая русская литература послепетровского времени. Но все же она выполнила важную роль в зарождении русского национального языка, так как способствовала замене древнерусской книжной речи такой другой книжной, в которую отдельные элементы старинной книжности вошли лишь составной частью в смешении с элементами обиходными. В этой стилистической атмосфере продолжались поэтому процессы, начало которых относится к глубокой древности, то есть те самые процессы стилистического и семантического размежевания двух начал языка, которые мы наблюдали в главе 6-й на примере летописного языка. Нет сомнения что к началу XVIII в. в общем уже приходил к концу тот процесс, вследствие которого в нашем языке словесные пары вроде глава – голова, страна – сторона, невежа – невежда, горячий – горящий и многие другие семантически разобщены. Отличие, однако, было в том, что было еще возможно чисто стилистическое противопоставление слов с тожественным значением вроде град – город, отвещать – отвечать и т. п. Но к этому мы еще вернемся. Здесь обратим только внимание на начало того процесса, в ходе которого понятие книжного языка перестало непременно совпадать с представлением о языке церковнославянском – появился новый русский книжный язык.

Вторая половина XVII в. отмечена также и другого рода литературными явлениями, своеобразно преодолевавшими традицию древнерусской церковно-книжной речи. Рядом с авантюрно-галантной беллетристикой западноевропейского пошиба, зарождавшейся в эту эпоху, у нас осталось от этого времени несколько крупных литературных памятников, отмеченных яркой печатью народности, непосредственно связанных и содержанием, и языком с деревней, с фольклором. Бесспорно самым замечательным из этих памятников могут быть названы произведения протопопа Аввакума, в особенности его знаменитое «Житие». Вот образец этого типа речи, в котором старинное сложное начало соединяется уже не с канцелярским деловым, а непосредственно с крестьянским языком:

«И за сіе меня бояринъ Василѣй Петровичъ Шереметевъ, едучи в Казань на воеводство, в суднѣ браня много, и велѣлъ благословить сына своего брадобритца. Азъ же не благословилъ, видя любодѣйный образъ. И онъ велѣлъ меня в Волгу кинуть, и, ругавъ много, столкали с судна. Таже инъ начальникъ, на мя разсвирѣпѣвъ, пріѣхавъ с людьми ко двору моему, стрелялъ из луковъ и ис пищалей с приступомъ. А я в то время, запершися, молился ко Владыкѣ: «Господи, укроти ево и примири, ими же вѣси судбами!». Онъ же побѣжалъ от двора, гонимъ Святымъ Духомъ. Таже в нощь ту прибѣжали от него, зовутъ меня к нему со слезами: «батюшко-государь! Евѳимей Стеѳановичь при кончинѣ и кричитъ не удобно бьетъ себя и охаетъ, а самъ говорить – дайте батька Аввакума! за него меня Богъ наказуетъ!» И я чаялъ, обманываютъ меня, ужасеся духъ мой во мнѣ. А се помолилъ Бога сице: «Ты, Господи, изведый мя из чрева матере моея и отъ небытія в бытіе мя устроилъ! А аще меня задушатъ, причти мя с митрополитомъ Филиппомъ московскимъ; аще ли зарѣжутъ, и Ты, Господи, причти мя з Захаріею пророкомъ; аще ли посадятъ в воду, и Ты Владыко яко и Стефана Пермскаго паки свободиши мя!» И молясь поѣхалъ в домъ к нему Евѳимію. Егда же привезоша мя на дворъ, выбѣжала жена ево Неонила ухватила меня под руку а сама говорить: «поди-тко государь нашъ батюшко, поди-тко всѣть нашъ кормилецъ!» И я сопротивъ «чюдно! давеча былъ блядинъ сынъ, а топеръва: батюшко миленькой. Болшо у Христа тово остра шелѣпугата: скоро повинился мужъ твой!». Ввела меня в горницу, вскочил с перины Евѳимей палъ пред ногама моима, вопить неизреченно, «прости, государь согрѣшилъ пред Богомъ и пред тобою!» А самъ дрожитъ весь. И я ему сопротиво: «хощеши ли впредь целъ быти?» Онъ же лежа отвѣщалъ: «ей честный отче!». И я реклъ: «востани! Богъ простить тя!» Онъ же наказанъ гораздно, не могъ самъ востати. И я поднялъ, и положилъ ево на постелю, и исповѣдалъ и масломъ священнымъ помазалъ; и бысть здравъ».

Здесь книжный элемент ограничен цитатным и ритуальным назначением а в остальном подсказывается несомненно, не литературными намерениями а профессиональной привычкой. Но живая, идиоматическая русская речь какой вообще написано это произведение, очень долго не могла получить права литературного гражданства. Ее путь в литературу – окольный и сложный, а в XVIІІ в. русской письменной речи пришлось приспосабливаться к тем очередным задачам, которые поставила перед ней литература русского классицизма.

Глава девятая

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК ЭПОХИ КЛАССИЦИЗМА

Начальный период в истории русского литературного классицизма связан с борьбой двух тенденций, из которых первая нашла себе выражение в деятельности прекрасного филолога и теоретика, но слабого поэта Тредиаковского, а вторая – в деятельности гениального русского самородка Ломоносова. В истории русского письменного языка это противоречие сказалось в том, что первый из названных деятелей неудачно повел язык литературы по пути полного его отожествления с бытовым языком «лучшего общества», а второй с редкой удачей и блеском, наоборот, создал традицию более или менее сильного разобщения литературной и бытовой речи в зависимости от жанровой задачи произведения.

Удача Ломоносова доказывает, что он проницательно угадал основную линию объективного исторического развития русской литературной речи, ухватил его главный нерв. Именно Ломоносов сделал прочным приобретением русского культурного сознания взгляд на русский литературный язык как на продукт скрещения начал «славенского» и «российского». Между тем молодому Тредиаковскому одно время казалось, что можно обойтись совсем без первого. В знаменитом предисловии к своему переводу французского романа Поля Тальмана «Езда в остров любви» (1730) Тредиаковский уверяет читателя, что он перевел этот роман не «славенскимъ» языком, но «почти самымъ простымъ Рускимъ словомъ, то есть каковымъ мы межъ собои говоримъ». Действительно, в тексте этой книги попадаются слова и выражения обиходного стиля речи, как например «бѣжалъ все грунью даже до одного мѣстечка» (грунью – значит, собственно, мелкой рысью), «вздѣть уборъ», «присовѣтовалъ чтобъ поитить оттуду въ одинъ городъ», и т. п. Но живой элемент в языке этого романа во всяком случае гораздо слабее, чем в вышеназванных повестях о Василии Кориотском и дворянине Александре, а общий тип языка, каким сделан перевод Тредиаковского, достаточно ярко проступает хотя бы в таком отрывке:

«Можетъ быть, любезныи мои ЛІЦІДА, что вы немало нынѣ удивляетеся, для того что я сіе вамъ объявляю надчаяніе ваше, но вы имѣете познать то, что мнѣ къ премѣнѣ сеи моего нрава подало прічіну увѣдомляяся чрезъ сіе писмо о моихъ вторыхъ похожденіяхъ, которыя поистиннѣ больше васъ имѣют увеселить, нежели какъ первыя. И хотя я нынѣ весма немышлю о любви, однако я вамъ признаваюсь, что очюнь мнѣ охотно желается сказать вамъ гісторію о моеи страсти прешедшеи».

Вряд ли можно поверить, чтобы даже «изрядная компания» пользовалась таким вязким канцелярским языком, как своей будничной простой речью. Нетрудно догадаться, что Тредиаковский пытался механически перенести в Россию те языковые отношения, которые он наблюдал во Франции. Он думал, что, подобно тому как существует во Франции язык версальского двора, так и в России должен существовать отличающийся строгим изяществом и чистотой язык избранной среды как образец для литературного языка. Отсюда учение Тредиаковского о «лучшем употреблении», заимствованное им у французских теоретиков вроде Вожла, автора известных «Заметок о французском языке, полезных для желающих хорошо говорить и хорошо писать». По словам Вожла, есть употребление дурное, свойственное большинству, и употребление хорошее, свойственное лучшей части придворной сферы и лучшим авторам-современникам. Все это было очень далеко от той действительности, которую должен был застать Тредиаковский по возвращении из Парижа в Россию. Очевидно, бытовая речь начала и середины XVIII в. также и в придворном русском обществе, которое никогда не было у нас руководящей культурной силой, не обладала свойствами, прямолинейное воспроизведение которых в литературе способно было решить проблему литературного языка. Скорее наоборот: не литература от общества, а общество от литературы должно было ждать указаний в этом отношении. Так оно и было на самом деле. И когда наступили для этого нужные условия, то, что не удалось Тредиаковскому, в конце века с замечательным успехом оказалось осуществлено школой Карамзина, но удалось именно потому, что между Тредиаковским и Карамзиным был пройден поучительный путь, воплотившийся в богатом опыте русского классицизма.

В языковой доктрине русского классицизма, как она отразилась в известных рассуждениях Ломоносова и разнообразной практике писателей второй половины XVIII в., важнее всего отметить признание основного «славенороссийского» ядра в русской литературной речи. Речь идет о том, что язык церковных книг и язык «обыкновенный российский», согласно этой точке зрения, имеют много общего, совпадающего и что именно этот общий материал обоих типов речи есть движущее начало русского литературного языка. К указанному «славенороссийскому» ядру, смотря по обстоятельствам, в практике художественной литературы добавляются то чисто «славенские», то чисто «российские» материалы из круга средств, не совпадающих в обоих типах речи. Эти добавления имели громадное практическое значение для решения специфических поэтических и беллетристических задач, так как создавали языковую почву высоких и низких жанров, позволяли различать, с одной стороны, язык оды или трагедии, а с другой – язык басни или комедии. Но создание высокого и низкого слогов было, собственно заслугой перед русской литературой соответствующего периода, а по отношению к самому русскому языку оказалось полезным скорее косвенно. Именно оно оставляло свободный путь для развития так называемого среднего слога, предназначавшегося преимущественно для литературы не художественной, а научной и публицистической, то есть именно такого рода письменности, где особенно успешно мог продолжаться процесс скрещения книжной и обиходной речи в единый и цельный общеписьменный русский язык.

Достаточно самого беглого сравнения между тремя основными стилями речи в литературе эпохи классицизма, чтобы убедиться, что будущее русского литературного языка вырастало именно в пределах среднего стиля, каковы бы ни были собственно литературные достоинства двух остальных в применении к соответствующим литературным жанрам. Вот один из типичных образчиков высокого слога:

Князь Курбскій возопилъ, алкая с нимъ схватиться:

Не стыдно ль множеству съ единымъ купно биться?

Храните рыцарскій, герои, в бранѣхъ чинъ;

Оставьте насъ, хощу съ нимъ ратовать единъ.

Услышавъ Гидромиръ отважну рѣчь толику,

Висящу вдоль бедры взялъ палицу велику;

Онъ ею въ воздухѣ полкруга учинилъ,

Часть Муромскихъ дворянъ на землю преклонилъ,

И князя бъ разразилъ шумящей булавою,

Но онъ къ главѣ коня приникъ своей главою,

И тако угонзнулъ (спасся, убежал) не поврежденъ ни чѣмъ;

Но Гидромира въ пахъ поранилъ онъ мечемъ,

Разсвирѣпѣлъ злодѣѣй, болѣнію не внемлетъ,

Как мачту палицу тяжелую подъемлетъ,

И Муромскихъ дворянъ, и Курбскаго разить,

Там шлемы сокрушилъ, тамъ латы, тамо щитъ.

Это из «Россияды» Хераскова. Образец простого или низкого слова заимствуем из текста комедии Сумарокова «Опекун»:

«Намнясь видѣлъ я, какъ честной то по вашему и безчестной, а по моему разумной и безумной принималися. Безчестной атъ, по вашему, приѣхалъ, такъ ему стулъ, да еще въ хорошенькомъ домѣ: все ли въ добромъ здоровьи? какова твоя хозяюшка? детки? Что такъ запалъ? (запропастился) ни къ намъ не жалуешъ, ни къ себѣ не зовешъ, а всѣ вѣдаютъ то, что онъ чужимъ и неправеднымъ разжился. А честнова та человека дѣтки пришли милостины просить, которыхъ отецъ ѣздилъ до Китайчетава царства и былъ во Камчатномъ государствѣ, и объ етомъ государствѣ написалъ повесть; однако сказку то ево читаютъ, а дѣтки то ево ходятъ по міру; а у дочекъ то ево крашенинныя бостроки (род телогреи), да и тѣ въ заплатахъ».

Так как в области среднего слога материал в жанровом отношении более разнообразен, то приведем ниже два образца. Один заимствуется из журнала «Всякая всячина» 1769 г.:

«Вельможа одинъ приговорилъ ко смерти одного своего невольника, который не видя уже надежды ко спасенію своего живота, зачалъ бранить и проклинать вельможу. Сей не разумея языка невольнича, спросилъ у около стоящихъ своихъ домашнихъ: что невольникъ говорить? Одинъ вызвался, говоря: государь, сей безщастный сказываетъ, чай рай приуготовленъ для тѣхъ, кои уменьшаютъ свой гнѣвъ, и прощаютъ преступленія. Вельможа простилъ невольника. Другій изъ ближнихъ его вскричалъ: не пристойно лгать передъ Его Сіятельствомъ, и поверняся къ лицу вельможи сказалъ: сей преступникъ васъ проклинаетъ великими клятвами, мой товарищъ вамъ объявилъ ложь непростительную. Вельможа отвѣтствовалъ: статься можетъ; но его ложь есть человѣколюбивѣе, нежели твоя правда; ибо онъ искалъ спасти человѣка, а ты стараешься двухъ погубить».

Другой заимствуем из переводного сочинения Василия Левшина «Чудеса натуры или собраніе необыкновенных и примѣчанія достойныхъ явленій и приключеній въ цѣломъ мірѣ тѣлъ» (1788 г.):

«Въ 1779 году показывали въ Парижской Академіи Наукъ сохраняемую въ спиртѣ ящерицу съ двумя головами, и обнадеживали, по свидѣтельству вѣроятія достойныхъ особъ, что эта тварь въ жизни своей обѣими головами дѣла свои изправляла; она ѣла обоими ртами, и смотрѣла всѣми четырмя глазами. Особливѣйшее обстоятельство при томъ было сіе, что когда клали хлѣбъ съ обѣихъ сторонъ таковымъ образомъ, чтобъ ящерица находящійся съ правой стороны кусокъ видѣла только правымъ глазомъ правой головы, а на лѣвой сторонѣ только лѣвымъ глазомъ лѣвой стороны; слѣдовала она законамъ равновѣсія, не такъ какъ Буридановъ оселъ терпѣлъ въ семъ случаѣ голодъ, но двигалась прямо впередъ до тѣхъ поръ, какъ движеніе это закрывало видъ хлѣба у одной головы, тогда уже шла она прямо къ одному куску».

Если учесть, что это – перевод, то простое сопоставление данного текста с вышеприведенными образцами переводных текстов петровского времени покажет, какие громадные успехи были достигнуты русским общенациональным языком в его письменном выражении в течение XVIII в. Оба последние отрывка написаны языком, отличия которого от русского языка XIX-XX вв. сводятся к почти незаметным мелочам: в первом отрывке – животъ в значении «жизнь», зачалъ вместо нашего начал, поверняся вместо повернувшись, во втором – язык не совпадает с современным главным образом со стороны синтаксиса. Книжное и живое начала в этом языке пришли уже к ощутимому равновесию, и в том именно смысле, что они участвуют в данном типе речи как равноправные члены одной и той же речевой системы, избавившиеся от своих стилистических двойников и параллелей. В языке среднего слога к концу XVIII в. уж если употребляется слово голодъ, то не употребляется гладъ, а если употребляется надежда, то не употребляется надежа и т. д., а слова страна и сторона употребляются только в разных значениях. Разумеется, это не непреложный закон, из которого невозможны исключения, но общая тенденция. Таким образом, к концу XVIII в. взаимное размежевание «славенских» и «русских» элементов, с одной стороны, а с другой – их слияние в одно целое можно считать процессом завершенным.

Указанный процесс особенно ярко сказался в «Российской грамматике» Ломоносова (1755 г.). Сочинение этой «Грамматики» есть главное право Ломоносова на признание его великим деятелем в истории русского языка. «Грамматика» Ломоносова – первая русская грамматика на русском языке. Только она впервые стала вытеснять из учебного обихода перепечатки Смотрицкого и приучать к мысли, впоследствии отстаивавшейся, например, Радищевым, о необходимости первоначального обучения на русском, а не церковнославянском языке. Но вместе с тем «Грамматика» Ломоносова не есть, конечно, грамматика обиходного языка, «простых разговоров». Она отражает нормы новой книжной речи, как она сложилась в традиции «среднего слога», на почве слияния «славенского» и «русского» элементов в одно целое. В этом отношении достойна наблюдения борьба, которую объявляет «Грамматика» Ломоносова некоторым употребительным в его время формам, находившимся в противоречии с его основной концепцией русской литературной речи. Так, Ломоносов протестует против употребления формы учрежденіи вместо учрежденія в именительном падеже множественного числа, истинныи извѣстіи вместо истинныя извѣстія, то есть против форм, подсказываемых навыками обиходной речи. Но вместе с тем он не поместил в своей «Грамматике» почти ни одной такой формы, которая в его время по своей архаичности должна была переживаться как славянизм вроде простых прошедших, исконных форм склонения слов мужского рода во множественном числе (рабомъ рабы, рабѣхъ) и пр. Чрезвычайно интересно полное его единодушие в этом вопросе с Тредиаковским, в своих грамматических советах также отражающим среднюю линию развития новой книжной речи. Так, Тредиаковский, с одной стороны осуждает, подобно Ломоносову, формы раѕсужденіі, повелѣніі вместо раѕсужденія, повелѣнія, прімѣчаніЕвъ склоненіЕвъ вместо прімѣчаній склоненій, а с другой – тут же возражает тем кто пишет по торгомъ і рынкомъ, въ рядѣхъ і на плошчадѣхъ вместо по торгамъ і рынкамъ, въ рядахъ и на плошчадяхъ. Но язык художественной литературы явно отставал в этом процессе, и это отставание есть характерная черта в истории русского литературного языка в XVIII веке. Общая причина этого отставания ясна из предыдущего. Русский классицизм знал преимущественно жанры высокие или низкие как жанры художественной литературы. Высокие жанры заставляли писателей прибегать к таким книжным элементам речи, которые общей, генеральной линией развития русского литературного языка уже были отсеяны. Соответственно то же наблюдалось в литературе низких жанров в применении к средствам языка обиходного. Поэтому ода или трагедия XVIII в. отзывается библейской книжностью, а комедия или басня – «простонародностью» и провинциальным колоритом речи. Одописцы любили пышные эллинизмы вроде елей, кринъ, нектаръ, понтъ, сложные слова эллинского стиля вроде быстротекущій, огнедышущий, злосердый, златострунный, свѣтоносный. Из языка церковных книг они выбирали высокие слова и выражения вроде воспящать, вперить, вотще, ложесна, лѣпота, помавать, стогна (площадь), угобзить (умножить), ликовствовать, а также и такие слова, которые в обыкновенном языке имели другое значение, как например животъ в значении «жизнь» (у Сумарокова: «И во злобѣ устремленныхъ на драгой животъ Петровъ»), теку в значении «иду», «двигаюсь» (например, у в. Петрова: «Геройства Россъ на подвигь текъ»), хребетъ в значении «спина» (например, у Капниста: «Я зрю васъ, устрашенных и обращающихъ хребетъ») и многие другие. Одна из подробностей этого стиля речи состоит в пристрастии к старинным словообразовательным вариантам глагольных основ вроде снити, внити при сойти, войти; пожерти, стерти при пожрать, стереть; предписовати, испытовати (настоящее время предписую, испытую), в особенности же к такому архаичному образованию основы настоящего времени, как зижду от здать, емлю от имать, жену от гнать, ср., например, в «Россияде»: «Четыре храбрые героя ихъ женутъ». Сюда относятся далее архаические формы причастий вроде сѣдяй (сидящий), создавый (создавший), явльшійся (явившийся) и многие другие частности грамматического строя и лексического состава. Надо еще добавить, что и в области произношения, судя по всей совокупности наших сведений, в течение XVIII в. сохранялась традиция книжного, высокого произношения, не допускавшая аканья, пытавшаяся искусственно различать ѣ и е, признававшая произношение г взрывного простонародным и требовавшая, наоборот, произношения ѣ и точно так же не допускавшая ё вместо е. Это последнее наглядно свидетельствуется рифмами вроде чѣмъ – мечемъ, села – дѣла, озеръ – пещеръ и т. д.

Следует сказать, что первые образцы одического и вообще высокого слога, которые были даны Ломоносовым, отличаются значительной простотой языка по сравнению с тем, как этот язык сложился в последующей традиции. Современники Ломоносова, соперничавшие с ним, нередко упрекали его за чрезмерную выспренность образов, гиперболизм сравнений, но собственно к языку это относится мало. В некоторых местах трагедий Сумарокова, в «Россияде» Хераскова, в одах г. Майкова или, особенно, г. Петрова язык гораздо более замысловат, труден и богат библеизмами, чем в произведениях Ломоносова. Но вместе с тем сложившаяся традиция высокого слога вследствие резкой ее разобщенности с «обыкновенным» языком причиняла и затруднения, особенно, когда речь шла о прозе. Большой интерес в данном отношении представляет предисловие Фонвизина к переведенному им «Иосифу» Битобе 1769 г. Вот что говорит здесь Фонвизин о языке своего перевода:

«Всѣ наши книги писаны или славенскимъ, или нынѣшнимъ языкомъ. Может быть, я ошибаюсь, но мнѣ кажется, что въ переводѣ такихъ книгъ, каковъ Телемакъ, Аргенида, Іосифъ и прочія сего рода, потребно держаться токмо важности славенскаго языка: но при томъ наблюдать и ясность нашего; ибо хотя славенскій языкъ и самъ собою ясенъ, но не для тѣхъ, кои въ немъ не упражняются. Слѣдовательно, слогъ долженъ быть такой, каковаго мы еще не имѣемъ... Множество приходило мнѣ на мысль славенскихъ словъ и реченій, которыя, не имѣя себѣ примѣра, принужденъ я былъ оставить, бояся или возмутить ясность, или тронуть нѣжность слуха. Приходили мнѣ на мысль наши нынѣшнія слова и реченія, и весьма употребительныя въ сообществѣ, но не имѣя примѣру, оставлялъ я оныя, опасаясь того, что не довольно изобразятъ они важность авторской мысли».

Здесь очень точно указано на возникшую у русской литературы потребность в таком языке, который, с одной стороны, не был бы так тривиален и фамильярен, как язык повседневный, но с другой, не очень бы сильно отличался от повседневного языка своей высотой и книжностью. Естественно, что в применении к прозе эта потребность стала находить свое выражение раньше, чем в применении к стихам. Помимо того, что высокая поэзия, как само собой понятно, в большей степени, чем проза, нуждалась в книжном языковом материале, существовало еще одно особое обстоятельство, способствовавшее тому, что всякая вообще стихотворная речь отставала в общей эволюции русской письменной речи в сторону сближения с обиходной. Дело в том, что с самых же первых шагов русского стихотворства, на рубеже XVII и XVIII вв., отсутствие выработанной версификационной техники заставляло стихотворцев прибегать к разного рода «поэтическим вольностям» для того, чтобы легче было справиться с требованиями ритма и рифмы. Речь идет здесь не о случайных уклонениях от правильного языка у отдельного писателя, а о целой системе узаконенных традиций и даже специальными теоретическими рассуждениями вольностей, которые, по большей мере, представляли собой допускаемые к употреблению архаизмы языка и тому подобные параллельные языковые средства. В особенности велика в этом отношении была роль различных морфологических славянизмов, отличавшихся от параллельных средств обыкновенного языка тем, что они были на слог короче или длиннее и потому были очень выгодны в ритмическом хозяйстве стихотворца, как например всякъ вместо всякій, Петре (звательный падеж) вместо Петръ, писати вместо писать, морь вместо морей и пр. Сюда же относятся и неравносложные варианты в области самой лексики как например иль вместо или, градъ вместо городъ и многие другие Антиох Кантемир писал по этому вопросу так: «Все сокращенія рѣчей которыя славенскій языкъ узаконяетъ можно по нуждѣ смѣло принять въ стихахъ русскихъ; такъ, напримѣръ, изрядно употребляется вѣкъ, человѣкъ, чистъ, сладкъ, вместо вѣковъ, человѣковъ, чистый, сладкій». Разумеется, к этого рода вольностям, то есть разного рода архаизмам в которых нужда была не стилистическая только, но также и чисто техническая, охотно прибегали как в высокой так и в низкой поэзии. Нетрудно, например, обнаружить ряд таких узаконенных сокращений и растяжений в следующей басне Сумарокова:

СТРЕКАЗА

Въ зимнѣ время, подаянья

Проситъ жалко стреказа,

И заплаканны глаза,

Тяжкова ея страданья,

Представляютъ видъ.

Муравейникъ посѣщаетъ,

Люту горесть извѣщаетъ,

Говоритъ:

Стражду;

Сжалься, сжалься муравѣй,

Ты надъ бѣдностью моей,

Утоли мой алчъ и жажду!

Разны муки я терплю:

Голодъ,

Холодъ;

День таскаюсь, ночь не сплю.

Въ чемъ трудилася ты въ лѣто?

Я скажу тебѣ и ето:

Я вспѣвала день и ночь.

Коль такое ваше племя;

Так лети отсель ты прочь:

Поплясати время!

Традиция вольностей держалась очень долго, и только к середине XIX в., уже после Пушкина, преодолевается окончательно.

Соответственно отставал от общего развития и язык низких жанров. Уже к концу XVIII в. этот язык должен был представляться вульгарным, грубым, провинциальным. В нем то и дело встречаем такие слова и выражения, как стибрить, подтяпать, калякать, кобениться, дать стрѣлка, заварить брагу, остаться въ голяхъ, кто бабѣ не внукъ; в нем много таких слов, которые сейчас приходится разыскивать в специальных областных словарях, как например куромша (ветреник), набитой братъ (ровня), похимистить (украсть), взабыль (в самом деле), врютить (впутать), притоманное (заработанное). Любопытным памятником этого стиля являются знаменитые «Записки» Болотова, в известном отношении, по-видимому, хорошо отражающие живую речь автора, его времени и его круга. Здесь, между прочим, находим: «узгъ топора» (острие), «промололъ я ее всю» (выучил всю книгу), «подъ карауль подтяпали», «сколько-нибудь понаблошнился и много кое-чего зналъ» (то есть понабрался сведений), «покуда онъ еще не оборкался» (не привык), «колты и хлопоты», «слѣдовалъ за нами назиркою (наблюдая) до самого Ревеля», «жена его была старушка самая шлюшечка», «буде бы онъ сталъ слишкомъ барабошить» (спорить, упираться)», «около замка шишляю» (вожусь) и т. д. С этой лексикой связаны и грамматические явления того же стиля, как например постпозитивные частицы -атъ, -сте, -стани, формы склонения, вроде «сто рублевъ», «три дни», «изъ стремя», «яйцы», «укрепленьевъ», изобилие глаголов на -ыва вроде ночевывалъ, купывались, ужинывалъ и многие другие. Это был обиходный язык общества, еще не сделавшего для себя книжную речь привычным элементом повседневного цивилизованного быта.

Таковы в существенных чертах свойства русской литературной речи в эпоху классицизма Итог ее развития к последним двум десятилетиям XVIII в. может быть определен в следующих двух основных положениях:

1. На почве среднего слога окрепла традиция общенациональной русской речи, представлявшая собой новую, высшую ступень в процессе скрещения книжного и обиходного начал. Но эта традиция пока была еще ограничена в своем применении рамками деловой (научной, публицистической и т. п.) речи и с художественной речью соприкасалась мало.

2. Специфические задачи, которые диктовались в применении к языку развитием русской художественной литературы, классицизм превосходно разрешил, создав традиции высокого и низкого («простого») слога. Однако чем ближе к концу века, тем сильнее обнаруживалось противоречие между общей линией развития русской письменной речи и наличным ее состоянием в основных жанрах художественной литературы. Здесь язык постоянно представлялся то слишком «высоким», то слишком «низким».

Оба указанных противоречия оказалась призвана разрешить та новая эпоха в истории русской литературы, начало которой положила деятельность Карамзина.

Глава десятая

СОЗДАНИЕ ОБЩЕНАЦИОНАЛЬНОЙ НОРМЫ

Как нетрудно убедиться, естественный путь к устранению указанных противоречий заключался в том, чтобы язык, сложившийся на почве среднего слога, сделать языком не только деловым и теоретическим, то также и художественным. Именно в этом, в своем существе, и состоит та «реформа слога», которая была произведена Карамзиным и вызвала такой громкий отголосок в русском обществе конца XVIII и начала XIX в. Но это стало возможно только тогда, когда изменилась и начала ставить себе новые задачи сама художественная литература. Вот почему борьба между «старым и новым слогом российского языка» в конце XVIII в. есть не что иное, как прямое следствие борьбы между литературой классицизма и новым литературным направлением, неудачно позднее названным именем «сентиментализма».

В своей известной статье 1803 г. «От чего в России мало авторских талантов» Карамзин, между прочим, говорил, что, в противоположность французским писателям, русские лишены возможности учиться хорошему языку в обществе; как видим, у Карамзина уже не было тех иллюзий, какие управляли мыслью молодого Тредиаковского. Поэтому, заключает Карамзин, «Французы пишут, как говорят, а Руские обо многих предметах должны еще говорить так, как напишет человек с талантом». Это было совершенно правильно не только как формулировка задачи писателя, но и как наблюдение над тем, что уже реально существовало в действительности.

В конце XVIII в. русское общество, в отношении своего обиходного языка, находилось уже в состоянии глубокого расслоения. Правда, еще и в первые десятилетия XIX в. в известных кругах русского барства сохранялись привычки «простонародной» русской речи, что засвидетельствовано, например, в «Горе от ума», в частной переписке этого времени, в мемуарах. Так даже и Чацкий говорит еще: «вы ради, давиче, отсылать за делом», Пушкин в своих письмах пишет: покаместь, ярмонка, брюхата, на квартере и т. д. Но с другой стороны, уже в «Недоросле» (1782 г.) отчетливо проступает языковое расслоение, о котором здесь говорится. Достаточно сопоставить речь отрицательных и положительных героев комедии, чтобы это увидеть, – вторые все говорят книжно, согласно с языком тех книжек, на которых воспитаны их мысли и чувства. Вот один образец:

«Софья. Ваше изъясненіе, дядюшка, сходно съ моимъ внутреннимъ чувствомъ, которова я изъяснить не могла. Я теперь живо чувствую и достоинство честнова человѣка, и ево должность.

Стародумъ. Должность! А! Мой другъ! какъ это слово у всѣхъ на языкѣ, и какъ мало ево понимаютъ! Всечасное употребленіе этова слова такъ насъ съ нимъ ознакомило, что выговоря ево человѣкъ ничево уже не мыслить, ничево не чувствуетъ, когда естьлибъ люди понимали ево важность, никто не могъ бы вымолвить ево безъ душевнаго почтенія. Подумай, что такое должность. Это тотъ священный обѣтъ...» и т. д. Слово должность здесь означает общественный долг и есть одно из модных книжных слов этого времени, которые, как заметил когда-то Ключевский, «не оказывали прямого действия на нравы и поступки, на подъем жизни, но, украшая речь, приучали мысль к опрятности». Стиль речи, к которому принадлежали этого рода слова, в конце ХVІІІ в. для определенной общественной среды стал явлением повседневности, привычкой. Это были предтечи русской интеллигенции, и они понемногу начинали говорить так, как писались их любимые книжки.

Помимо всяких других различий, какие существовали между новым книжным языком «среднего стиля» и предшествовавшими состояниями развивавшегося русского общенационального языка, он отличался еще тем, что это был язык европеизированный. Как уже указывалось, в его истории очень большая роль принадлежала переводам с западноевропейских языков. В процессе этих переводов русский язык должен был приобретать средства, нужные для передачи соответствующих понятий западноевропейской цивилизации. Эта цель достигалась двумя путями. Из них более простой – заимствование термина. Заимствовались преимущественно элементы международной ученой терминологии, построенной из материала античных языков. В результате привычными и своими для русского языка становились слова вроде амфитеатр, атмосфера, горизонт, инструмент, натуральный, регулярный, практика, пропорция, температура, трактат, формула и т. д. Второй путь сложнее. Он состоял в приспособлении русских слов к буквальным переводам соответствующих слов иноязычных, в так называемых кальках. Очень важно иметь в виду, что материал, при помощи которого калькировались иноязычные ученые слова, брался исключительно из церковнославянской традиции. Когда в 1752 г. возникли сомнения по поводу допустимости терминов, которыми Тредиаковский пытался передать по-русски философские термины, принятые на Западе, вроде естественность или сущность (essentia), разумность (intelligentia), чувственность (sensatio) и т. п., то Тредиаковский с полным основанием мог сослаться на церковный язык как источник его словоупотребления. «Оныи термины, – писал он, – подтверждаются всѣ книгами нашими церковными, изъ которыхъ я оныи взялъ». Но таким путем могли возникать и совершенно новые слова, как например предрассудок первоначально – предсужденіе и предразсужденіе, точно слепленное из церковнославянского материала по образцу французского préjugé. Таким путем возникали и русские соответствия многим общеевропейским научным терминам вроде преломление, опыт, истолкование и многие другие. Громадное значение в этом процессе принадлежит языку научных сочинений Ломоносова. У всего этого круга лексических средств в том употреблении, какое сложилось для него к концу ХVІІІ в., внешность была национальная, русская, существо же – общеевропейское, международное. Именно так и совершалось вдвижение русского языка в общий круг европейских языков нового времени.

Но рядом с этим терминологическим обогащением письменной речи своим чередом шел процесс бытового усвоения западноевропейских слов, которые начиная с петровского времени оседали в обиходном языке правящих классов вместе с привозными образцами платья, еды, утвари и т. д. Это слова вроде суп, фрукты, сюртук (сначала – сюртут), сервиз (ср., например, в повести М. Чулкова «Пригожая повариха»: «Купилъ мнѣ новой сервизъ, или попросту посуду») и т. д., по слову Пушкина:

Но панталоны, фрак, жилет,

Всех этих слов на русском нет.

Однако во второй половине XVIII в. дворянское русское общество стало переживать настоящую лихорадку подражательности Европе, особенно – Франции, во всех внешних формах жизни, а также и в языке. Внешнее усвоение французской культуры привело в известной части дворянского общества к кристаллизации типов петиметра и щеголихи, язык которых был неоднократно пародирован в комедиях XVIII в., и к которому может быть применен сатирический ярлык Грибоедова: «смесь французского с нижегородским». В комедии Сумарокова «Мать совмѣстница дочери» мать, отбивающая возлюбленного у дочери, говорит ему так: «Да неужъ ли вамъ безъ женитьбы и любить не капабельно, будто только и кариспанденціи какъ мужъ и жена!» Или: «Я имѣю честь имѣти къ вашему патрету, или къ вашей персонѣ отличной решпектъ, и принимала васъ безо всякой церемоніальности и безъ фасоній». В «Бригадире» Фонвизина Советница говорит мужу: «Я капабельна съ тобою развестися, ежели ты меня еще такъ шпетить (шпынять, упрекать) станешь». Это, понятно, карикатуры, но они имели, очевидно, свое основание в действительности. То, что употребление западноевропейских заимствований часто было делом не терминологической потребности, а стилистической моды, нетрудно видеть хотя бы на примере «Записок» Болотова, где встречаем такие фразы: «выслушивать таковыя ея предики и нравоученія»; «онъ былъ мужъ, или паче сказать, носилъ только имя мужа полковничей метресы или любовницы»; «дѣло, о которомъ я теперь расскажу, основалось на мошенническомъ комплоте или заговорѣ между чухнами»; «имѣвшій съ покойнымъ родителемъ моимъ... небольшую суспицію или досаду» и т. д. Эта мода была преимущественно достоянием отсталой, а не передовой части общества, не Стародумов и Правдиных, а Иванушек и Советниц, но тем не менее налагала отпечаток на русскую речь того времени в целом. Привычка читать и говорить по-французски – а с конца века обучение французскому языку с детства стало в дворянских домах почти обязательным – приучала и думать по-французски, и в этой подлинно двуязычной атмосфере повседневным явлением стали разного рода галлицизмы, то есть обороты речи буквально переведенные с французского или построенные по образцам французского синтаксиса. Так, о детях говорили, что они «делают зубки»; появились выражения вроде «взять терпение» Правдин в «Недоросле» говорит: «Радуюсь, сдѣлавъ ваше знакомство»; вместо «заплатить за книгу» можно было услышать: «заплатить книгу»; «дают себе воздухи» вместо «принимают вид», «требуют» в значении «утверждают» (pretendre) и т. д. Нет ни одного русского писателя, который поощрял бы эту языковую галломанию как таковую, просто как известное увлечение. Наоборот, борьба с галломанией есть общий признак русской литературы в течение всего ХVІІІ в., начиная Ломоносовым и кончая Карамзиным. Иногда она принимала даже совсем наивные и вместе с тем трогательные формы. В комедии Лукина «Мотъ, любовію исправленный» одно из действующих лиц произносит слово туалетъ. К этому месту автор сделал примечание: «Слово чужестранное говорить кокетка, что для нея и прилично, а ежели бы не она говорила, то конечно бы русское было написано». Это тот самый Лукин, который другую свою комедию назвал диковинным областным словом «Щепетильникъ», потребовавшим длинного объяснения в предисловии (оно значит «галантерейщик»), для того чтобы избежать заимствования с французского, в бытовой речи, как признает сам Лукин, в это время уже существовавшего. Но не все ведь в этом процессе сближения русского языка и западноевропейских было только скоропреходящей модой. Новой литературе, которая с конца XVIII в. стала вытеснять собой классицизм и которая ярко отразила переход «среднего слога» из книг в быт образованной части дворянского общества, надлежало, помимо прочего, помочь русскому языку в отборе жизненно необходимого и полезного в том потоке заимствованных и офранцуженных средств речи, которые проникали в него на рубеже XVIII и XIX столетий. Как раз с выполнением этой задачи и связана историческая заслуга русского сентиментализма и его вождя Карамзина.

В статье 1802 г. «О любви к отечеству и народной гордости» Карамзин между прочим писал: «Я осмелюсь попенять многим из наших любителей чтения, которые, зная лучше Парижских жителей все произведения Французской Литературы, не хотят и взглянуть на Рускую книгу. Того ли они желают, чтобы иностранцы уведомляли их о Руских талантах? Пусть же читают Французские и Немецкие критические Журналы, которые отдают справедливость нашим дарованиям, судя по некоторым переводам. Кому не будет обидно походить на Даланбертову мамку, которая, живучи с ним, к изумлению своему услышала от других, что он умный человек. Некоторые извиняются худым знанием Рускаго языка: это извинение хуже самой вины. Оставим нашим любезным светским Дамам утверждать, что Руской язык груб и не приятен, что charmant и séduisant, expansion и vapeurs не могут быть на нем выражены, и что, одним словом, не стоит труда знать его. Кто смеет доказывать Дамам, что они ошибаются? Но мущины не имеют такого любезнаго права судить ложно. Язык наш выразителен не только для высокаго красноречия, для громкой, живописной Поэзии, но и для нежной простоты, для звуков сердца и чувствительности. Он богатее гармониею, нежели Французской, способнее для излияния души в тонах, представляет более аналогических слов, то есть сообразных с выражаемым действием: выгода, которую имеют одни коренные языки! Беда наша, что мы все хотим говорить по-французски, и не думаем трудиться над обрабатыванием собственного языка: мудрено ли, что не умеем изъяснять им некоторых тонкостей в разговоре... Язык важен для Патриота; и я люблю Англичан за то, что они лучше хотят свистать и шипеть по-английски с самыми нежными любовницами своими, нежели говорить чужим языком, известным почти всякому из них».

Эта выдержка, характеризующая отношение Карамзина к русскому языку и к проблеме его литературного развития, вместе с тем характеризует и самый язык, каким пользовался Карамзин, Очевидно, что искренняя, патриотическая любовь к русскому языку вполне уживалась с употреблением в русском тексте ученых терминов западноевропейского происхождения и с построением фраз на европейский манер. Признавая высокие качества русской речи, Карамзин вместе с тем зовет к «обработыванию» ее, то есть к тому, чтобы сделать ее надлежащим и достойным органом современной русской культуры. Это должен был быть язык, пригодный в одинаковой степени и для книги, и для беседы, – разумеется, в кругу лиц образованных, читающих, которые и говорить-то хотят не как попало, а хорошо и чисто, как мы сказали бы сейчас: «культурно». Это должен был быть язык не домашний, а тот, с каким представитель культурного слоя являлся в обществе, обработанный и вычищенный по литературным образцам, но все же язык разговора, а не только академической речи и печатного рассуждения. Карамзин не скрывал от себя, что на деле эта функция в его время и в его среде принадлежала языку французскому, и именно с этим он и боролся. «Руской Кандидат Авторства, – пишет он, – недовольный книгами, должен закрыть их и слушать вокруг себя разговоры, чтобы совершеннее узнать язык. Тут новая беда: в лучших домах говорят у нас более по-Французски!» Но тот идеал языка, о котором мечтал Карамзин, и должен был вытеснить собой французскую речь из русского образованного быта. Этим объясняется и изобретение новых слов и выражений, на что Карамзин был очень счастлив. Он привил русскому языку такие слова, как промышленность, будущность, влияние; выражения вроде убить время (переведено дословно с французского tuer le temps) и т. д. Образцы такого языка, способного конкурировать с французским, и содержатся в «Письмах русского путешественника», в повестях и критических этюдах Карамзина, в его публицистике. Они оказывали мощное воздействие на передовую часть дворянского общества, проникали в его частную переписку, а затем и в устное общение, и, таким образом, процесс, начавшийся еще в середине XVIII в. на почве «среднего слога», получал свое дальнейшее продолжение Круг лиц, подпадавших такому воздействию, первоначально был невелик. Привычка к французскому языку, как языку мыслей и чувств, так глубоко укоренилась, что еще и столетие спустя в известных кругах давала себя знать. Не только пушкинская Татьяна писала свое письмо Онегину по-французски, так как

... выражалася с трудом

На языке своем родном,

но еще и героиня повести Боборыкина «Без мужей», страдающая от неумения заинтересовать собой возможного жениха, охарактеризована следующим образом: «Ей стало досадно, что по-русски она говорит бесцветно: не хватает слов. Просто она глупеет. Будь это по-французски, она бы ему в четверть часа показала, как она умеет говорить и думать. На том языке готовые фразы. Ими играешь, как шариками. А тут надо заново составлять фразы. И в салонах их никогда не произносят». Для истории русского языка существенно все же то, что уже и в эпоху Карамзина был хотя бы небольшой круг лиц, которые могли считать вполне своим язык «Писем русского путешественника», как, например, в следующем отрывке:

«Отдохнувъ въ трактире и напившись чаю, пошелъ я далѣе по берегу озера, чтобы видѣть главную сцену романа, селеніе Кларанъ. Высокія густыя дерева скрываютъ его отъ нетерпѣливыхъ взоровъ. Подошелъ, и увидѣлъ – бедную маленькую деревеньку, лежащую у подошвы горъ, покрытыхъ елями. Вмѣсто жилища Юліина, столь прекрасно описаннаго, представился мне старый замокъ съ башнями; суровая наружность его показываетъ суровость тѣхъ временъ, въ которыя онъ построенъ. Многіе изъ тамошнихъ жителей знаютъ Новую Элоизу, и весьма довольны тѣмъ, что великой Руссо прославилъ ихъ родину, сдѣлавъ ее сценой своего романа. Работающій поселянинъ, видя тамъ любопытнаго пришельца, говорить ему съ усмѣшкою: баринъ конечно читалъ Новую Элоизу. Одинъ старикъ показывалъ мнѣ и тотъ лѣсокъ, въ которомъ, по Руссову описанію, Юлія поцѣловала въ первый разъ страстнаго Сен-Прё, и симъ магическимъ прикосновеніемъ потресла въ немъ всю нервную систему его. – За деревенькою волны озера омываютъ стѣны укрѣпленного замка Шильйона; унылый шумъ ихъ склоняетъ душу къ меланхолической дремотѣ».

Вопрос о том, что в данном типе языка донесено из старинной книжной традиции и что исконно принадлежит обиходному языку (ср., с одной стороны, главную, работающій, прикосновеніемъ, с другой – берегу, деревеньку и т. д.), что в нем свое и что идет с Запада, в сущности, уже не имел никакого практического значения и мог интересовать только староверов, продолжавших стоять на точке зрения теории трех слогов. В языке, который постепенно начинал получать преобладание с началом XIX в., элементы, восходящие по своему происхождению к разным источникам, стали стилистически неразличимы и растворились в скрещенном, но цельном единстве.

Аналогичный процесс происходил и в стихотворном языке новой литературы, в языке Батюшкова, Жуковского, их предшественников и преемников. Как уже указывалось в предыдущей главе, в стихотворной речи книжная традиция вообще была более сильна, и потому даже так называемая легкая поэзия начала XIX в. изобилует славянизмами, не втянутыми процессом скрещения в общий, средний фонд русской лексики. Но в этой поэзии у славянизмов уже совсем иная роль – они употребляются здесь не ради их «высоты», а ради новых стилистических задач, которые разрешались столько же при помощи славянизмов, сколько при помощи слов иного происхождения. Ланиты и перси в этой поэзии были стилистически равноценны со словами вроде камелек или ручеек, розы или арфа. Например, у Батюшкова:

Стану всюду развевать

Легким уст прикосновеньем,

Как зефира дуновеньем,

От каштановых волос

Тонкий запах свежих роз.

Если лилия листами

Ко груди твоей прильнет,

Если яркими лучами

В камельке огонь блеснет,

Если пламень потаенный

По ланитам пробежал,

Если пояс сокровенный

Развязался и упал, –

Улыбнися, друг бесценный,

Это я! – Когда же ты,

Сном закрыв прелестны очи,

Обнажишь во мраке ночи

Роз и лилий красоты,

Я вздохну... и глас мой томный,

Арфы голосу подобный,

Тихо в воздухе умрет.

(Обращает на себя внимание безразличное употребление слов глас и голос в конце приведенного отрывка, вызванное условиями стихосложения.) Конечный результат оказывался тот же, что и в прозе, – происхождение слова само по себе перестало определять его стилистический вес. Ср. у Жуковского:

И старец зрит гостеприимной,

Что гость его уныл,

И светлый огонёк он в дымной

Печурке разложил.

Плоды и зелень предлагает

С приправой добрых слов;

Веселой скуку озлащает

Медлительных часов.

Кружится резвый кот пред ними;

В углу кричит сверчок...

И далее:

Трепещут перси, взор склоненный;

Как роза, цвет ланит...

И деву-прелесть изумленный

Отшельник в госте зрит.

Но наряду с легкой поэзией значительное место в русской литературной жизни начала XIX в. занимал и новый вид высокой поэзии, посвященный национально-гражданской теме. Эта традиция, воспитавшая, например, гражданскую лирику Пушкина и поэзию декабристов, нуждалась еще в славянизмах, как обособленном риторическом средстве, при помощи которого достигалась не только необходимая «высота» слога, но и его патриотический тон. Однако еще более важное значение получает в это время иное, ранее мало применявшееся средство, именно – архаизмы словаря и фразеологии в точном смысле этого слова, непосредственно отвечавшие появившейся потребности изображения старины и придававшие патриотическую выразительность рассказу. Для русской художественной речи первой половины XIX в. громадное значение должны были иметь опыты такого применения архаизмов в «Истории Государства Российского» и в исторических повестях Карамзина. Именно отсюда пошли в широкое литературное употребление слова и выражения, как гривна, вече, отроки, дружина, подручники, бить челом, опоясать мечом и т. п. Карамзин нередко комментирует употребляемые им древнерусские слова и выражения, как например: «ходить в дань» значило тогда «объезжать Россию и собирать налоги», или «стояли всю ночь за щитами», т. е. «вооруженные в боевом порядке» и т. п. Нетрудно видеть отражение этих лексических и фразеологических явлений в таких произведениях, как например «Думы» Рылеева, баллады Кюхельбекера, в романах Загоскина и т. п.

Реформированный литературный язык был явлением глубоко жизненным, потому что прямо отвечал потребностям литературы и среды, его создавшей. Помимо всего, его внедрение в письменный и устный обиход образованного слоя должно было в значительной степени содействовать уничтожению морфологических и произносительных отличий литературной речи от обиходной. Из литературного употребления постепенно исчезают формы вроде рублевъ, въ пламѣ и пр., но зато все труднее становится употреблять и формы вроде явльшійся вместо явившійся. Аканье к этой поре перестает уже быть приметой низкой речи; все чаще наблюдаются рифмы вроде розы – слёзы, ранее невозможные, так как в слове слёзы под ударением произносился гласный е; произношение h на месте нашего г мало-помалу ограничивается всего несколькими словами вроде богатый, благо, бог.

Однако прежний литературный язык с его разновидностями, разумеется, не сразу уступил место новому. Он сохранялся в употреблении наряду с новым, пока продолжали сохраняться виды письменности, нуждавшиеся в нем. Так, например, сами же новаторы литературы вроде Карамзина и Жуковского продолжали писать оды и сходные произведения. Разумеется, эти оды писались в соответствии с правилами классицизма. Да и вообще старина в языке не уступала своего места новизне без боя. Борьба по вопросу о «старом и новом слоге российского языка», разгоревшаяся с выходом в 1803 г. известного «Рассуждения» Шишкова, произвела глубочайшее впечатление на тогдашнее мыслящее общество, и отзвуки ее слышны в русской литературе еще много лет спустя. Но собственно в истории русского языка вся эта знаменитая полемика не имела почти никакого значения. Интерес ее не лингвистический, а гораздо более широкий, мировоззрительный. В горячем и искреннем, но в значительной мере безотчетном патриотизме Шишкова находили себе опору носители убежденного и сознательного патриотизма из среды литературной молодежи, идеологи будущего Декабризма, испугавшиеся космополитической внешности карамзинизма, совсем не пугавшей, например, Пушкина. Но что касается самого по себе вопроса о языке, то Шишков, придерживавшийся теории трех стилей, в то же время грубо искажал сущность учения Ломоносова, так как высоким слогом считал не скрещенный «славенороссийский» язык с добавлением отдельных элементов из языка церковных книг, а именно сам по себе церковный язык. Своим критикам, указывавшим, что языки «славенский» и «русский» – это разные языки, Шишков упрямо возражал, что это не два разных языка, а два разных слога одного и того же языка, что, может быть, имело бы смысл в допетровской Руси, и предлагал ввести в литературное употребление слова вроде лысто, любопрѣніе, непщевать, углѣбать, уне, усыренный и т. п. Разумеется, никто так не стал писать, в том числе и сам Шишков, и все это была чистая утопия, очень далекая от идеи Ломоносова, именем которого клялся Шишков. Гораздо ближе к Карамзину, чем им самим казалось, были по языку и молодые шишковисты вроде Кюхельбекера. Их полемика с арзамасцами по вопросу о языке была производной от полемики по вопросу о предмете поэзии и выражалась в противопоставлении «важной» поэзии, с высоким гражданским содержанием, расплодившимся в школе Карамзина и Дмитриева «безделкам» (ср. остроумные возражения Пушкина в IV главе «Евгения Онегина»). А образцовость слога Карамзина впоследствии признавал тот же Кюхельбекер.

Выступление Шишкова против нового слога имело отчасти то практическое значение, что заставило литераторов начала века несколько строже отбирать слова западноевропейского происхождения для употребления в литературе. Но и в данном отношении не следует преувеличивать роль Шишкова. Дело в том, что Карамзин уже в 1797 г., за шесть лет до выступления Шишкова, во втором издании «Писем русского путешественника» устранил громадное число заимствованных слов по сравнению с первопечатным текстом «Писем» 1791-92 г. Так, вместо «о моемъ вояжѣ» во втором издании «Писем» поставлено «о моемъ путешествіи», вместо «потомъ публикуеть о васъ» читаем «потомъ объявить о васъ», вместо натурально – как водится, вместо «искусства въ балансированіи» – «искусство въ прыганіи» и т. д. Между тем Шишков требовал решительного отказа от европеизации русской речи и протестовал против употребления даже таких слов международного характер, как моральный, эстетический, эпоха, сцена, гармония, интерес и укоренившихся в русском обиходе фразеологических галлицизмов, как тонкий вкус, трогать душу и т. д. В целом можно сказать, что излишества, допускавшиеся в данном отношении писателями конца XVIII – начала XIX в., обнаружились и были отвергнуты русской литературной речью независимо от того, что писали по этому поводу Шишков и его сторонники.

Но было в новом слоге одно действительно серьезное противоречие. На него указывал отчасти и Шишков, но только он не мог указать путей к его разрешению. Дело в том, что обработанный, чистый и элегантный язык, какой насаждали литературные новаторы в книгах и обществе, был лишен аромата живой повседневности и подлинной народности. Это делало его бедным и вялым в художественном отношении, но в то же время он оставался слишком элегантным для надобностей деловых. Носители этого «очищенного», «благородного» языка боялись занести в него дух «простонародности» и тривиальности и потому избегали употребления слов, по своему вещественному значению или стилистическому колориту не свойственных обиходу светского салона. Карамзин считал невозможным употребление в литературе слов вроде квас или парень. Крылова осуждали за то, что он не выдерживал правила: изъясняться всегда правильно и особливо избегать слов, употребляемых чернью», как например не моги, стеречи, гуторя вздор, глядит-ко (А. Измайлов). Вообще Крылову предпочитался как баснописец Дмитриев и именно потому, что слог его был более «чист». Разница языка в произведениях того и другого видна, например, из сравнения текста принадлежащих им одноименных басен. Дмитриев начинает свою басню «Дуб и трость» так:

Дуб с Тростию вступил однажды в разговоры.

А Крылов так:

С тростинкой Дуб однажды в речь вошел.

У Дмитриева:

Легчайший ветерок, едва струящий воду.

А у Крылова:

Чуть легкий ветерок подернет рябью воду.

У Дмитриева:

– Ты очень жалостлив, Трость Дубу отвечала:

Но право, о себе еще я не вздыхала.

А у Крылова:

– Ты очень жалостлив, сказала Трость в ответ,

Однако не крушись: мне столько худа нет,

и т. д. Язык дмитриевской басни, действительно, чист и прост, но лишен тех живых красок народности, какими отличается язык в баснях Крылова. Понятно, что эпигоны карамзинизма еще утрировали эту боязнь «простонародности», и они – то и создали ту тираническую традицию языка «хорошего общества» и «людей со вкусом», которая вызывала такое раздражение Пушкина и давала повод иной раз для очень метких и забавных пародий вроде следующего места из «Российского Жиль-Блаза» Нарежного:

«Вместо того, чтобы сказать, как и было прежде: «Матушка, мне пора накрывать на стол? уже батюшка пришел с гумна», она говорила: «Ma chère maman! Я имею думать, что уже время ставить на стол куверты на пять персон; mon chèr papa изволил возвратиться из вояжа, во время которого изволил он осмотреть хозяйственные заведения касательно хлебопашества».

Так стала говорить Катерина после того, как стала невестой знатного и светского человека. Таким образом, для того, чтобы русский литературный язык стал подлинно национальным языком, надлежало еще разрушить ту преграду, которая возникла между языком образованного круга, как он воплощался в обиходе салона и литературы, и языком русской народной повседневности. Это было осуществлено в 20–30-х годах XIX в. писателями послекарамзинского периода, во главе с Пушкиным, имя которого и стало для последующих поколений символом общерусской национальной языковой нормы.

То, что обычно подразумевается под ролью, которая принадлежит Пушкину в истории русской литературной речи, есть новый и последний акт скрещения книжного и обиходного начал нашего языка. Книжное начало для Пушкина было воплощено в наиболее крупных и ярких достижениях карамзинской школы, например в «Истории Государства Российского», в поэзии Батюшкова и Жуковского, обиходное – в творениях Крылова или Фонвизина, то есть в том идиоматически-народном языковом материале, на каком построены басни Крылова, из которого состоит речь Простаковых, Еремеевны и т. д. Язык Пушкина в его наиболее зрелых произведениях есть объединение этих двух традиций, и именно такое объединение, в котором отдельные элементы уже не могут быть изящными или грубыми сами по себе, а непосредственно подчинены данному контексту в его конкретной цельности. Поэтому простонародные и повседневные выражения, в той мере, в какой они вообще были свойственны домашней бытовой речи русского культурного слоя, сохранившего связь с народной почвой, находят себе место и в самых «важных», по прежней терминологии, произведениях Пушкина, например:

Когда за городом, задумчив я брожу

И на публичное кладбище захожу,

Решетки, столбики, нарядные гробницы,

Под коими гниют вce мертвецы столицы,

В болоте кое как стесненные рядком,

Как гости жадные за нищенским столом,

Купцов, чиновников усопших мавзолеи,

Дешевого резца нелепые затеи,

Над ними надписи и в прозе и в стихах

О добродетелях, о службе и чинах.

По старом рогаче вдовицы плач амурный

Ворами со столбов отвинченные урны:

Могилы склизкие которы также тут

Зеваючи жильцов к себе на утро ждут –

Такие смутные мне мысли все наводит,

Что злое на меня уныние находит.

Хоть плюнуть, да бежать...

Или в другом стихотворении:

Долго ль мне в тоске голодной

Пост невольный соблюдать.

И телятиной холодной

Трюфли Яра поминать.

Или в «Медном Всаднике»:

Вода сбыла, и мостовая

Открылась, и Евгений мой

Спешит, душою замирая,

В надежде, страхе и тоске

К едва смирившейся реке.

Но, торжеством победы полны,

Еще кипели злобно волны,

Как бы под ними тлел огонь,

Еще их пена покрывала,

И тяжело Нева дышала,

Как с битвы прибежавший конь.

Евгений смотрит: видит лодку,

Он к ней бежит, как на находку,

Он перевозчика зовет –

И перевозчик беззаботный

Его за гривенник охотно

Чрез волны страшные везет.

Общеизвестны «простонародные» слова и бытовые прозаизмы в самых задушевных лирических стихотворениях Пушкина, в его байронических поэмах, в таких наиболее совершенных его созданиях, как маленькие трагедии, поэма о Тазите и т. д. Например, в стихотворении «Осень»:

Теперь моя пора: я не люблю весны,

Скучна мне оттепель, вонь, грязь – весной я болен...

И далее:

Дни поздней осени бранят обыкновенно,

Но мне она мила, читатель дорогой,

Красою тихою, блистающей смиренно

Так нелюбимое дитя в семье родной

К себе меня влечет. Сказать вам откровенно,

Из годовых времен я рад лишь ей одной...

Ср. в поэме о Тазите:

Поди ты прочь – ты мне не сын.

Ты не чеченец – ты старуха,

Ты трус, ты раб, ты армянин.

Будь проклят мной. Поди – чтоб слуха

Никто о робком не имел,

Чтоб вечно ждал ты грозной встречи,

Чтоб мертвый брат тебе на плечи

Окровавленной кошкой сел

И к бездне гнал тебя нещадно,

Чтоб ты, как раненый олень,

Бежал, тоскуя безотрадно,

Чтоб дети русских деревень

Тебя веревкою поймали

И как волчонка затерзали,

Чтоб ты... беги... беги скорей,

Не оскверняй моих очей!

Нечего и говорить о таких произведениях Пушкина, в которых изображается живая речь простых людей, вроде «Бориса Годунова», «Капитанской дочки» и т. д.

Защитникам хорошего вкуса и вылощенного светского языка Пушкин неоднократно указывал на мнимость, фальшивость их идеала. Друг Пушкина Вяземский очень метко однажды сказал, что только лакей постеснялся бы в обществе произнести слово вроде воняет, но что «порядочный человек смело скажет это слово и в великосветской гостиной и перед дамами». Совершенно в том же духе Пушкин писал в одной из отброшенных строф «Евгения Онегина»:

В гостиной светской и свободной

Был принят слог простонародный

И не пугал ничьих ушей

Живою странностью своей.

Решительно борясь с условностью светских приличий в литературной полемике, Пушкин подкреплял свое мнение и здесь ссылкой на обычаи языка: «В обществе вы локтем задели соседа вашего, вы извиняетесь – очень хорошо.- Но гуляя в толпе под качелями, толкнули лавочника – вы не скажете ему: mille pardons. Вы зовете извозчика – и говорите ему: пошел в Коломну, а не – сделайте одолжение, потрудитесь свезти в Коломну». Во всех подобных полемических и критических замечаниях отчетливо проступает твердое убеждение Пушкина в ненужности и невозможности твердых границ между живой речью русского повседневного быта и литературной нормой языка.

Уже сказано, что в литературе точкой опоры были для Пушкина в этом его убеждении басни Крылова, комедии Фонвизина и другие памятники русского национально-языкового колорита в письменности. Но Пушкин не мог бы так успешно воплотить в жизнь тот замысел, который он ставил себе в отношении литературной речи, если б он питался только литературным преданием русского просторечия. Пушкин черпал силы для своего подвига непосредственно в источнике народной речи, в языке народной поэзии, в народной русской психологии, в мире национальных преданий и привычек, в прошлом русского народа и русского государства. Его жадный интерес ко всему, что отмечено печатью народности в русской действительности, общеизвестен. Здесь можно ограничиться только указанием на то, что если бы не эта кровная и прочная связь Пушкина с русским народом, его бытом, историей и психологией, то великий синтез литературного и народного начал в русской речи, возникший в результате деятельности Пушкина и его современников, никогда не был бы достигнут. Ко всему следует еще добавить, что в пушкинское время, и прежде всего в произведениях самого Пушкина, значительно сокращается употребление различных «поэтических вольностей», произносительная сторона речи в стихах становится еще более близкой к произношению общеупотребительному и т. д. Шишков еще продолжал требовать, чтобы в «важном» слоге произносили слово «гора» на «о» и с звуком h вместо г, но это был уже в полном смысле слова вчерашний день для 20–30-х годов XIX в. Вообще Пушкин был не столько реформатор, сколько великий освободитель русской речи от множества сковывавших ее условностей.

Простота, естественность, чувство меры и полной внутренней свободы в подборе языковых средств характеризуют художественную речь Пушкина как со стороны ее словарного состава, так и в отношении композиционного построения. Изящно отделанный, но нередко кудрявый и растянутый синтаксис Карамзина под пером Пушкина сменился энергичным и точным лаконизмом, сжатой деловитостью изложения. Вот для сравнения отрывки из «Рыцаря нашего времени» Карамзина и «Дубровского» Пушкина.

Первый:

«На луговой стороне Волги, там, где впадает в нее прозрачная река Свияга, и где, как известно по Истории Натальи, Боярской дочери, жил и умер изгнанником невинный Боярин Любославский – там, в маленькой деревеньке, родился прадед дед, отец Леонов; там родился и сам Леон, в то время, когда Природа, подобно любезной кокетке, сидящей за туалетом, убиралась, наряжалась в лучшее свое весеннее платье; белилась, румянилась... весенними цветами; смотрелась с улыбкою в зеркало... вод прозрачных, и завивала себе кудри... на вершинах древесных – то есть...» и т. д.

Второй:

«Похороны совершились на третий день. Тело бедного старика лежало на столе, покрытое саваном и окруженное свечами. Столовая полна была дворовых Готовились к выносу. Владимир и трое слуг подняли гроб. Священник пошел вперед, дьячок сопровождал его, воспевая погребальные молитвы. Хозяин Кистеневки в последний раз перешел за порог своего дома. Гроб понесли рощею. Церковь находилась за нею. День был ясный и холодный. Осенние листья падали с дерев».

Более близкое изучение этого стиля принадлежит уже не истории русского языка, а истории русского литературного искусства. Однако связь между этой удивительной и зрелой простотой построения речи у Пушкина, между его стремлением к «прелести нагой простоты» и его враждой к искусственным перегородкам, отделявшим литературную речь от живой остается очевидной. Поэтому именно в художественном языке Пушкина и нашел русский национальный язык ту воплощенную норму, которая была целью всех сложных событий, происходивших в нем с конца XVII в.

Глава одиннадцатая

РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК В XIX-XX вв.

Из изложенного следует, что на конечном пункте движения русского языка к общенациональной норме решающая роль выпала на долю русской художественной речи. Это объясняется тем, что именно в художественной литературе пушкинского времени возникли задачи, осуществлению которых мешали искусственные перегородки между языком «лучшего общества» и языком повседневной жизни. Нетрудно видеть, что это было движение к художественному реализму, с такой ясностью обозначившееся в середине литературного пути Пушкина. В этом кульминационном пункте развития русской национальной письменной речи задачи художественной и внехудожественной письменности оказались чрезвычайно близки. Однако после того как уже возникла национальная норма, языковые интересы художественной литературы и русской письменности вообще снова разошлись, что соответственно отразилось и в истории русского языка.

Как указано в предшествующей главе, тот тип письменного языка, который стал господствующим в начале XIX в., был слишком хитер и элегантен для общих нужд письменности, зато очень беден, худосочен с точки зрения требований художественности. Но пушкинская эпоха, подняв знамя народности в языке, тем самым нашла и истинный источник художественности для письменной речи. Следовательно, она освободила язык предшествующего развития от обязанности преследовать эстетические цели и оставила ему только его общенациональные функции. Стало ясно, что общенациональный язык – это не непременно художественный язык, но что, с другой стороны, специфически художественные задачи должны решаться вовсе не одними только непременно средствами общенационального языка. Вот почему история русского языка в течение XIX и XX вв. – это в значительной мере есть раздельная история общерусского национального языка и языка русской художественной литературы.

Начнем с последней. Так как основным материалом великой русской реалистической литературы XIX–XX вв. была реальная русская действительность в ее жизненной подлинности, то писатели- реалисты неминуемо должны были включить в число своих задач также воспроизведение живой русской речи в многообразных ее профессиональных, социальных и диалектных проявлениях. В особенности после замечательных достижений гоголевской школы одним из постоянных и прочных интересов русского писателя стали характерологические подробности и нюансы языка различных групп русских людей. С другой стороны, интерес к подробностям живого языка в его предельной непосредственности диктовался писателям и громадными завоеваниями в области психологического анализа, какими отмечены вершинные явления русской литературы в произведениях Льва Толстого, Достоевского и их преемников. Все это послужило основанием того, что в русскую литературу, начиная с эпохи Гоголя, широким потоком влились разнообразные внелитературные языковые материалы, имеющие свой источник то в крестьянских говорах, то в языке ремесленников или купцов, то в своеобразных состояниях душевной жизни мелкой или, наоборот, глубокой натуры и т. д. Весь этот пестрый материал стал для писателей-реалистов одним из важнейших средств в создании художественного типа, пластической массой для лепки образов и прежде всего для построения диалога.

Рамки языковых средств писателя поэтому раздвинулись очень широко. Внелитературный материал вливался в литературное употребление как явлениями произношения, так и грамматическими, а в особенности словарными и фразеологическими фактами. Особенно большое значение имел при этом материал крестьянской речи. Одним из самых замечательных мастеров изображения крестьянской речи в русской литературе бесспорно должен быть признан Лев Толстой. Крестьяне в произведениях Толстого говорят точным языком деревни – в той мере, в какой это вообще возможно и допустимо в печатном литературном произведении, но в то же время тактично, – то есть Толстой не превращает свои произведения в этнографическую выставку. Выдающийся интерес представляет в этом отношении «Власть тьмы». Здесь в полном почти пренебрежении оставлена фонетическая сторона, но словарь и синтаксис строго выдержаны, например:

«Матрена. Ну, новости сказала! А тетка Матрена и не знала. Эх, деушка, тетка Матрена терта, терта да перетерта. Тетка Матрена, я тебе скажу, ягодка! под землей-то на аршин видит. Всё знаю, ягодка! Знаю, зачем молодым бабам сонных порошков надоть. Принесла... Чего надо-то вижу, а чего не надо, того знать не знаю, ведать не ведаю. Так-то. Тоже и тетка Матрена молодая была. Тоже с своим дураком, ведашь, умеючи прожить надо. Все 77 уверток знаю. Вижу, ягодка, зачиврял, зачиврял твой-то старик. С чем тут жить? Его вилами ткни, кровь не пойдет. Глядишь, на весну похоронишь. Принять во двор кого-нибудь да надо. А сынок чем не мужик. Не хуже людей. Так что же мне за корысть сына-то с доброго дела снять? Разве я своему детищу враг?»

В других случаях Толстой воспроизводит и произносительную сторону речи своих персонажей. Например, в «Севастопольских рассказах» один солдатик говорит «у сердце гхорить». Здесь показано южновеликорусское у вместо в перед гласным в начале слова и заднеязычное фрикативное h вместо литературного г, а также мягкое т в окончании третьего лица настоящего времени. Там же читаем: нынче так бьеть, что бяда; вот она аж через несеть; большущая такая ядро. Во «Власти тьмы» наблюдаем: слыхамши, куфарка, правов нет, силом, новые звательные падежи вроде Микит, Акуль и т. д. Вообще, независимо от степени искусства или языкового такта отдельных писателей, это тот именно процесс, который сроднил читателя русской беллетристики XIX – XX вв. с такими явлениями произношения, грамматики и словаря, как ён, маненько, теперя, вчерась, завсегда, баить, гутарить, лядащий («как говорят у нас в Орле» – поясняет это слово Тургенев), нетто, оченно, болезный, должно и многие другие. Известны также злоупотребления, допускавшиеся в данном отношении отдельными беллетристами, тонувшими в своем этнографическом материале и терявшими чувство художественной меры. Именно в результате подобных явлений и появлялись протесты вроде протеста Чехова, который в известном письме к брату (1889) писал: «Берегись изысканного языка. Язык должен быть прост и изящен. Лакеи должны говорить просто; без пущай и без таперича». В целом, однако, надо сказать, что произведения писателей, хорошо знавших деревню и чутких к языку, содержат очень большой диалектологический материал, которым еще не воспользовались в должной мере ученые-лингвисты.

Один из очень важных вопросов в истории русского беллетристического языка XIX–XX вв. – это язык персонажей, тронутых полукультурой, то есть совершенно внешне прикоснувшихся к городской цивилизации, но оставшихся на примитивной стадии духовного развития. Это своеобразный гнилой продукт капиталистической цивилизации, порождавшей отщепенцев, которые потеряли свое место в народной массе, но не нашли себе места и в рядах носителей национальной культуры. Это мир русского мещанства и купечества в тех красочных его зарисовках, какие встречаем в произведениях Гоголя, Островского, Достоевского Салтыкова-Щедрина, Чехова, Горького. В беллетристике конца XIX и начала XX в. с замечательным искусством воспроизводится уродливый, исковерканный язык этого социального мира, в котором цельная и яркая народная речь заменена бессмысленными обрывками худо переваренной книжно-интеллигентской речи. Один из примечательных образов этого рода – чеховский Епиходов в пьесе «Вишневый сад». Он говорит так:

«Но, конечно, если взглянуть с точки зрения, то вы, позволю себе так выразиться, извините за откровенность, совершенно привели меня в состояние духа».

Отличительная черта этого языка есть обилие вводных слов и разрушенная фразеология: с точки зрения – неизвестно какой, в состоянии духа – неизвестно какое и т. д. Притом сам Епиходов объясняет совершенно точно происхождение этого языка:

«Я развитой человек, читаю разные замечательные книги, но никак не могу понять направления, чего мне собственно хочется, жить мне, или застрелиться, собственно говоря, но тем не менее я всегда ношу при себе револьвер».

Язык лиц, которые, как телеграфист Ять в чеховской «Свадьбе», «хочут свою образованность показать», проявляется многообразно и не сводим к единой формуле. Сюда принадлежит и пьяный купец-самодур, кричащий в клубе: «прошу мне не претикословить» и переехавший в город крестьянский сын, посылающий оттуда родителям фунт чаю «для удовлетворения их физической потребности», и приказчик, житейская мудрость которого отлилась в формулы: «соответствие жизни по амбиции личности» или «все зависимо от волнения кредита», и заказывающий половому в трактире язык в следующих словах: «Дай-ка нам порцию главного мастера клеветы и злословия с картофельным пюре» и т. д. Соответствующий материал нашей беллетристики очень важен для изучения тех процессов концентрации и расслоения, которые происходили в языке широких масс России по мере развития в ней капиталистических отношений.

Совсем особый интерес представляют «языковые маски», какими наделяют своих персонажей русские беллетристы с целью создания индивидуальных психологических портретов или изображения особых душевных состояний. Например, Гоголь пользовался в известных случаях особым как бы междометно-местоименным языком, в котором нет никакого вещественного содержания и угадываются лишь некоторые совершенно смутные душевные движения, как, например, в знаменитом присловии Акакия Акакиевича того. Ср., например:

«Да, конечно, нельзя сказать, чтоб не было того в своем роде... Ну, конечно, кто ж против этого и стоит, чтобы опять не было... Где ж, так сказать, а впрочем... да, да».

Или:

«Признаюсь, это уж совсем непостижимо, это точно... нет! нет! Совсем не понимаю... А однако же при всем том, хотя, конечно, можно допустить и то и другое и третье, может даже... ну, да и где не бывает несообразностей... а все однако ж... есть что-то...»

Этот стиль речи вызывал многочисленные подражания, например в «Петушкове» Тургенева и др. К той же области явлений относятся и такие портретные характеристики, в которые вплетаются языковые приметы, так что персонаж описывается автором не только со стороны своей внешности, костюма, но также со стороны своей речи. Ср. о молодом Верховенском в «Бесах» Достоевского:

«Выговор у него удивительно ясен, слова его сыплются, как ровные, крупные зернушки, всегда подобранные и всегда готовые к вашим услугам. Сначала это вам и нравится, но потом станет противно, и именно от этого слишком уже ясного выговора, от этого бисера вечно готовых слов. Вам как-то начинает представляться; что язык у него во рту должен быть какой-нибудь особенной формы, какой-нибудь необыкновенно длинный и тонкий, ужасно красный и с чрезвычайно вострым, беспрерывно и невольно вертящимся кончиком».

В другом роде характеристика речи Кириллова:

«Он казался несколько задумчивым и рассеянным, говорил отрывисто и как-то не грамматически, как-то странно переставлял слова и путался, если приходилось составлять фразу подлиннее».

Вот образец того, как говорит Кириллов:

«Старушка свекровь приехала; нет, сноха... всё равно. Три дня. Лежит больная, с ребенком, по ночам кричит очень, живот. Мать спит, а старуха приносит; я мячом. Мяч из Гамбурга. Я в Гамбурге купил, чтобы бросать и ловить: укрепляет спину. Девочка».

В особых условиях развивался язык стихотворной поэзии. Он только отчасти был затронут подобными характерологическими устремлениями, а в лирике – самом значительном явлении русского стихотворства – почти совсем свободен от них. Поэтому язык стихотворной поэзии в начале и в конце XIX в. разнится неизмеримо меньше, чем язык художественной прозы в те же периоды. Уже в XX в. и в этой области происходят известные перемены, преимущественно связанные с футуризмом, с поэзией Маяковского, но здесь нет возможности останавливаться на этом вопросе отдельно.

Здесь названы только некоторые проблемы истории русского литературно-художественного языка из числа целого их множества. Как нетрудно видеть, это такие лингвистические проблемы, которые перерастают в проблемы искусствознания. Но рядом с этой историей художественного употребления русского языка, как в его общенациональной форме, так и в прочих его частных, территориальных, социальных и индивидуальных разновидностях, продолжалась своим чередом история самого национального русского языка как орудия общерусской культуры и государственности. В течение XIX–XX вв. эта история сводится преимущественно к следующему.

Указанная пора русской истории была порой окончательного упрочения фонетических и грамматических норм, а параллельно этому – больших, хотя и не окончательных успехов в распространении орфографической грамотности. В главе 10-й было, между прочим, указано, что еще и в начале XIX в. в языке культурного слоя удерживались отдельные элементы, противоречившие средней норме книжного языка. Сюда относится, например, русифицированное произношение некоторых заимствований с диссимиляцией носового и неносового губного, как например анбар вместо амбар, шанпанское вместо шампанское, ры вместо ри в положении между согласными, как например скрыта, грыбы, сочетание шн на месте чн в большем числе случаев, чем слышится теперь, как например свешной вместо свечной, такие формы, как ребяты, кольцы, к темю (вместо к темени), три дни, к ему, к стате и т. д. В течение второй половины XIX в. эти запоздалые признаки «простонародности» исчезают из языка образованных кругов общества под воздействием школы и грамматик Греча, Востокова и др., отражающих уже упрочившуюся общенациональную норму книжной речи. Одновременно происходит процесс унификации орфографии. Среди самых блестящих представителей русской культуры еще в первые десятилетия XIX в. можно указать много лиц, орфография которых, с нашей, теперешней, точки зрения должна казаться безграмотной. Грибоедов писал лезитъ (вместо лѣзетъ), кормановъ, давиче, на еву (вместо наяву), старичьковъ; Пушкин писал каляска, окуратный, голинькой, прозьба, завяски и т. д. Не случайно Карамзин жаловался, что даже в Москве «с величайшим трудом можно найти учителя для языка русского, а в целом государстве едва ли найдешь человек 100, которые совершенно знают правописание». К концу века, вследствие значительного усиления общественной роли школы, положение стало уже другим. Было, разумеется, множество спорных и неясных вопросов орфографии, – их и сейчас еще, даже после реформы 1917 г., остается немало, – и эти вопросы так или иначе решались в органах просвещения и в педагогических кругах. Важнейшая такая попытка упорядочения орфографии принадлежит академику Я. Гроту (1886 г.). И хотя широкие народные массы оставались по-прежнему неграмотными, а гротовская орфография была для человека средней степени культурности не очень проста и легка, все же лица, стоявшие на высоте образованности своего времени, в конце XIX в. достаточно хорошо писали «по Гроту». Дальнейшие успехи распространения грамотности относятся уже к нашей революционной эпохе. Два акта новой власти: реформа орфографии, то есть исключение из нее ненужных и устарелых букв и написаний, и введение обязательного начального обучения – сделали грамотность действительно общенародным делом.

Одновременно продолжалось обогащение национального русского языка в терминологическом отношении. Развитие русской публицистики, философии, успехи истории и естествознания создавали потребность в новых словах или в приспособлении старых для обозначения соответствующих понятий умственной жизни и. науки. Из различных путей, какими шло это обогащение словарного состава русского языка, нужно указать три основных. Во-первых словопроизводство по книжным образцам. Сюда относится, например, много слов на -ние, и на -тель вроде рукоплескание, голосование, деятель, вдохновитель, далее слова вроде научный, даровитый, творчество, действительность, влиятельный и т. п. Во-вторых, немало появилось новых кальк, слепков с иноязычных моделей, – в середине века, в эпоху распространения немецкой идеалистической философии, здесь были продуктивны некоторые немецкие образцы, нередко в свою очередь восходящие к латинским или греческим. Таковы новые слова вроде прекраснодушие (Schönseligkeit), мировоззрение (Weltanschauung), другие слова получили новые значения, применяясь к значениям соответствующих иноязычных образцов, как например призвание – ср. «чувствовать призвание к науке» и «приди на дружное призванье» у Пушкина, или односторонний в переносном значении ограниченного, узкого и т. д. В-третьих, продолжалось интенсивное усвоение русским языком международной терминологии, как специальной научной, так и общественно-политической, состоящей из античного языкового материала (преимущественно латинского), как например: факт, результат, прогресс солидный, солидарный формулировать, вотировать, резюмировать и т. д. На этой почве возникают в русском общенациональном языке и новые суффиксы, отвлеченные от иноязычных слов, вроде -изм (аскетизм, мистицизм, обскурантизм), -изация (поляризация, пауперизация) и т. д. Ср. такие слова, как царизм, наше современное военизация и др.

Разумеется, и здесь на первых порах, как это происходило и в начале века, встречалось злоупотребление и модничанье новыми терминами, в особенности не у тех, кто вел литературу и культуру вперед, а в среде подражателей и эпигонов. О характере этой моды дают представление насмешки и пародии, в каких не было недостатка в литературе середины века. Например, в «Мертвых душах» Чичиков в библиотеке полковника Кошкарева наталкивается на шеститомный труд с таким заглавием: «Предуготовительное вступление к теории мышления, в их общности, совокупности и в применении к уразумению органических начал обоюдного раздвоения общественной производительности». И далее говорится:

«Что ни разворачивал Чичиков книгу, на всякой странице – проявленье, развитье, абстракт, замкнутость, сомкнутость, и чорт знает, чего там не было».

Ср. с этим в одной из повестей Некрасова:

«У них только на языке Гегель да Шлегель. Примутся толковать Грибоедова, а заговорят о сотворении мира; поверьте – в их индивидуальностях, единичностях, в их нормальностях и абстрактностях – просто ничего, как бессмыслица, грандиозная (как говорят они) бессмыслица».

Вспоминается и рассказ об «отчаянном гегелизме» в «Былом и думах» Герцена, по словам которого, «люди, любившие друг друга, расходились на целые недели, не согласившись в определении «перехватывающего духа», принимали за обиды мнения об «абсолютной личности» и о ее по себе бытии». Далее читаем:

«Молодые философы приняли... какой-то условный язык; они не переводили на русское, а перекладывали целиком, да еще для большей легкости оставляя все латинские слова in crudo, давая им православные окончания и семь русских падежей. Я имею право это сказать, потому что, увлеченный тогдашним потоком, я сам писал точно так же, да еще удивлялся, что известный астроном Перевощиков называл это «птичьим языком». Никто в те времена не отрекся бы от подобной фразы: «Конкресцирование абстрактных идей в сфере пластики представляет ту фазу самоищущего духа, в которой он, определяясь для себя, потенцируется из естественной имманентности в гармоническую сферу образного сознания в красоте». Замечательно, что тут русские слова, как на известном обеде генералов, о котором говорил Ермолов, звучат иностраннее латинских».

Но вот тот же Герцен в пору своей литературной зрелости дает такие образцы публицистического языка – точного и ясного, но впитавшего в себя все необходимое и полезное из новейшей терминологии и фразеологии:

«Нельзя не разделять здоровый, реалистический взгляд, который в последнее время, в одном из лучших русских обозрений, стал выбивать тощую моральную точку зрения на французский манер, ищущую личной ответственности в общих явлениях. Исторические слои так же худо, как геологические, обсуживаются уголовной палатой. И люди, говорящие, что не на взяточников и казнокрадов следует обрушивать громы и стрелы, а на среду, делающую взятки зоологическим признаком целого племени, например, безбородых русских, совершенно правы. Мы только и желаем, чтоб николаевские лишние люди состояли на правах взяточников и пользовались бы привилегиями, дарованными казнокрадами. Они это тем больше заслужили, что они не только лишние люди но почти все – люди умершие, а взяточники и казнокрады живут, и не только в довольстве, но и в историческом оправдании. С кем тут сражаться, над кем смеяться? С одной стороны, упавшие от утомления, с другой – помятые машиной; винить их за это так же невеликодушно, как винить золотушных и лимфатических детей за худосочие их родителей».

Нельзя не заметить, что, в противовес предшествовавшему примеру, в этом последнем латинские слова звучат совершенно как русские. То же скажем и относительно такого типа речи, в котором изложение может быть названо собственно научным, как например в следующем отрывке из Писарева:

«Для древних обществ, построенных на рабстве, эта возможность не существовала. В этих обществах свободный гражданин, обеспеченный в своем существовании, мог, не роняя своего достоинства, заниматься только или политикой, или философией, или свободными художествами. Когда водворялся военный деспотизм, тогда политика отнималась прочь. Оставались философия и художества. Но философия имела какой-нибудь смысл только тогда, когда она готовила человека для деятельной и общеполезной жизни, то есть все-таки для политической карьеры. Когда философия лишалась этой единственной цели, она живо превращалась в бессмысленное фразерство или в болезненную мечтательность. Вместо мыслящих граждан, она начинала формировать риторов или мистиков. Что же касается до художеств, то они, по своей известной гибкости, применялись ко всему и, находясь в деморализованном обществе, становились немедленно ревностными пропагандистами низости и нелепости. Так как при рабском труде прикладные науки не могли ни возникнуть, ни развиваться, то понятно, что в обществе, подчинившемся военному деспотизму, должны были с изумительной быстротой атрофироваться или искажаться умственные способности, лишенные всякого правильного и здорового упражнения».

В последних двух примерах нет уже почти ничего, что не могло бы и в наше время быть выражено точно теми же словами, взятыми в точно том же значении. И в грамматическом и в словарном отношении здесь эти тексты представляют такой материал, что только действительно глубокий знаток предмета может заподозрить их принадлежность к эпохе, отделенной от нашей семью-восемью десятилетиями. Разумеется, это не следует понимать так, будто русский язык с того времени остался вполне неизменным. Наоборот, мы хорошо знаем, что за эти семьдесят-восемьдесят лет он не только продолжал эволюционировать по проложенным уже ранее линиям своего развития, но испытал также сильную встряску в связи с событиями мировой войны 1914 г. и Октябрьской революции. За это время появились и новые слова вроде комсомол, колхоз, и новые значения старых слов вроде бригадир, ударник, и новые области применения для прежних слов вроде комиссар, и новые явления словопроизводства, как например агитка, избач и множество различных сложносокращенных слов, употребляющихся преимущественно для обозначения новых явлений послевоенной и революционной действительности и т. д. Но вместе с тем, – и в этом очень существенная черта жизни русского языка в указанное время, – общеписьменный язык, сложившийся во второй половине XIX в., весь, целиком вошел в сегодняшнюю, советскую культуру, и это делает русский язык советской эпохи языком традиционным в лучшем и самом точном значении этого слова.

Этой традиции угрожала некоторая опасность в связи с вторжением в нее известных элементов местного и профессионально-просторечного характера. Но русский язык советского времени легко справился с этой опасностью, причем громадная историческая заслуга в этом принадлежит безукоризненно точной и далеко рассчитанной политике советской власти. Борьба за высокую и всеобщую грамотность, за чистоту и точность речи как одно из важнейших условий культурного роста есть устойчивая черта многообразных мероприятий Советского правительства и большевистской партии...

Мемуарист [В. Бонч-Бруевич, Как работал Владимир Ильич. «Читатель и писатель», 1928, № 2.] рассказывает о Ленине:

«Когда Владимиру Ильичу приходилось работать над какими-нибудь сочинениями, декретами или заявлениями, которые должны были обращаться к широким массам, он всегда помнил сам и требовал такой же памяти от других, что всё что идет именно в массы, должно быть особенно тщательно просмотрено, особенно популярно, но отнюдь не вульгарно, написано... Он терпеть не мог... усвоенный у нас газетный язык, который часто был настолько беден, труден, скучен и непонятен, что Вл. Ильич не однажды восклицал при чтении газет: «На каком языке это написано? Тарабарщина какая-то. Волапюк, а не язык Толстого и Тургенева».

Особенно беспощаден был Ленин в осуждении щеголяния ученой терминологией, засорения русской речи совершенно не нужными иноязычными заимствованиями. В знаменитой записке «Об очистке русского языка» Ленин объявляет решительную борьбу той полуучености, полукультуре, которая хватается за модные слова, как за средство прикрыть свою духовную наготу. Ленин здесь пишет:

«Если недавно научившемуся читать простительно употреблять, как новинку, иностранные слова, то литераторам простить этого нельзя. Не пора ли нам объявить войну употреблению иностранных слов без надобности?

Сознаюсь, что если меня употребление иностранных слов без надобности озлобляет (ибо это затрудняет наше влияние на массу), то некоторые ошибки пишущих в газетах совсем уже могут вывести из себя. Например, употребляют слово «будировать» в смысле возбуждать, тормошить, будить. Но французское слово «bouder» (будэ) значит сердиться, дуться. Поэтому будировать значит на самом деле «сердиться», «дуться». Перенимать французско-нижегородское словоупотребление значит перенимать худшее от худших представителей русского помещичьего класса, который по-французски учился, но, во-первых, не доучился, а, во-вторых, коверкал русский язык» (т. XXIV, с. 662) [В. И. Ленин цитируется по третьему изданию].

Известны насмешки Ленина над учеными претензиями в языке его современников. По поводу слова лимитируются, которое употребил Бухарин вместо ограничиваются, Ленин комически восклицал: «О, академизм! О, ложноклассицизм! О, Тредьяковский!» (Ленинский сборник, XI, с. 385). Но Ленин решительно возражал против попыток говорить с массами на каком-то особом, упрощенном языке, считая это даже оскорбительным для них. «Да говорите же вы о серьезных вещах выпрямившись, и предоставьте педагогию педагогам, а не политикам и не организаторам!» – говорил Ленин (т. IV, с. 462). В своей собственной литературной работе Ленин всегда стремится поднять читателя до себя, сделать и его носителем языка общенационального, а не только местного, литературно-ученого, а не только бытового. Не раз, например, отмечалось обыкновение Ленина разъяснять тут же в тексте употребляемые им термины иноязычного происхождения, относящиеся к общественно-политической жизни, экономической науке и т. д. Например: «...в делах купцов и фабрикантов наступила заминка, так называемый кризис» (т. I, 367), или: «...организация (то есть объединение, союз) мирского крестьянства колоссальна (то есть огромна, необъятна)» (т. V, с. 277), «...нивелировка (выравнивание) условий жизни в больших городах всего мира» (т. ХVІІІ, с. 112) и т. д.

Эта средняя линия употребления письменного языка, с одной стороны удерживающая язык на высоком уровне современной культуры, а с другой – не допускающая отрыва его от народной почвы, и есть руководящая линия языковой политики советской власти...

Представителем этой же линии развития письменной речи в художественной литературе был Горький. После периода критических событий, пережитых русской художественной литературой в начале XX в., в современной литературе, по-видимому, становится все более авторитетным и притягательным такой способ употребления языка, при котором, независимо от задач изображения речи персонажей в их жизненной правдивости и характерности, сам автор в своем собственном повествовании, во всяком случае, отказывается от имитации языка своих героев и придерживается общенациональной языковой нормы. Горький настойчиво пропагандировал необходимость следовать этой норме, одинаково вооружаясь как против языка чересчур книжного и кудрявого, так и против злоупотребления вульгарным и областным языком в художественном употреблении. «Почему нужно писать «вечерняя серина»? «скукожился»? Это у Панферова такое же любимое словечко как у Гладкова – «сбычился». Почему «трясогузку» нужно переименовывать в «трясуху»?.. Панферов пишет, как слышал: «проклит» вместо «проклят»... Пристрастие к провинциализмам, к местным речениям так же мешает ясности изображения, как затрудняет нашего читателя втыкание в русскую фразу иностранных слов. Нет смысла писать «конденсация», когда мы имеем свое хорошее слово – «сгущение».

Разумеется, советская литература далека от механического и прямолинейного следования этим советам. Их истинная ценность – принципиального, а не частного значения. Невозможно было бы, например, с этой точки зрения дать надлежащую оценку поэзии Маяковского, которая невыразима не на своем языке, уходящем корнями в пеструю, нервную и фамильярную речь повседневности с ее грубоватой развязностью и живописностью. Систематическое употребление определенного круга диалектизмов (ажник, гутарить, зараз, трошки, и т. д.) есть неотъемлемая черта стиля, созданного Шолоховым. Но в той мере, в какой язык художественной литературы имеет все же общие основания с языком письменности вообще, он и в наше время развивается по исконно наметившемуся пути слияния обиходной и книжной речи в одно плотное и прочное целое. Это столько же язык народных будней, возведенный в литературное достоинство, сколько литературно-ученая речь, ставшая неотторжимым достоянием русской повседневности. Не приходится доказывать, что именно этой своей живой и прочной связью с традициями классической поры его развития современный русский литературный язык обязан и тому, что он выполняет сейчас не только функцию общего языка для русских, но также общегосударственного языка для всего содружества народов, входящих в состав СССР. И в этом отношении русский язык в наше время продолжает в новых, более благоприятных, условиях выполнять роль, которая выпала на его долю в связи с тем, что в течение XIX–XX вв. он постепенно становился вторым (а нередко и первым) родным языком для интеллигенции различных нерусских народностей, населявших Россию.