Ю.С. Сорокин

ЗНАЧЕНИЕ ПУШКИНА В РАЗВИТИИ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА

Сорокин, Ю. С. Значение Пушкина в развитии русского литературного языка // История русской литературы: В 10 т. / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом). – М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1941–1956. Т. VI. Литература 1820–1830-х годов. – 1953. – С. 329–368.

http://feb-web.ru/feb/irl/il0/il6/IL6-329-.HTM

1

<…> С именем Пушкина и его замечательной деятельностью связано начало нового периода в истории русского литературного языка. <…>

Основные нормы русского языка, представленные в языке произведений Пушкина, остаются живыми, действующими и для нашего времени. <…>

Величие дела Пушкина состоит именно в том, что он прекрасно понимал, что язык создается народом. Он широчайшим образом воспользовался наличными богатствами общенародного русского языка. <…> Он придал общенародному русскому языку особенную гибкость, живость и совершенство выражения в литературном употреблении. Он решительно устранял из литературной речи то, что не отвечало основному духу и законам живого русского общенародного языка.

<…> Деятельностью Пушкина окончательно был решен вопрос об отношениях народно-разговорного языка и литературного языка. <…> Представление о двух типах языка, книжно-литературного и разговорного, в известной степени изолированных друг от друга, окончательно сменяется признанием их тесного взаимоотношения, их неизбежного взаимовлияния. Вместо представления о двух типах языка окончательно укрепляется представление о двух формах проявления единого русского общенародного языка – литературной и разговорной, каждая из которых имеет свои частные особенности, но не коренные различия. <…>

2

<…> Вопрос о преобразовании литературного языка, о дальнейшем сближении его с общенародным разговорным языком для первой четверти XIX века был неизбежно одним из важнейших составных элементов борьбы за национальную самобытность и дальнейшее развитие русской культуры. <…> Между тем литературная речь ко времени деятельности Пушкина еще заключала в себе ряд несовершенств. Многие старые формы ее, сама система различных ее стилей не отвечали уже новым потребностям общества. Не были еще окончательно устранены отдельные резкие проявления обособленности книжного языка от разговорного. Не были еще с достаточной полнотой и убедительностью использованы в литературной речи все разнообразные богатые ресурсы русского общенародного языка. <…>

В начале 20-х годов еще продолжает жить классицистическое направление в литературе, хотя авторитет его к этому времени уже сильно подорван. Главное в этом направлении, применительно к вопросам стилистики литературного языка, сводилось к разграничению слов различного происхождения, различного источника по различным, обособленным и замкнутым в себе стилям литературной речи. <…>

Система трех стилей была построена в своей основе на решительном противопоставлении высокого и простого («низкого») стиля речи. Занимавший промежуточное положение между ними средний (нейтральный) слог был недостаточно определен в своих языковых нормах. <…> Наиболее важное место в этой системе занимал высокий стиль с соответствующими ему литературными жанрами (трагедия, героическая поэма, ода, высокая «украшенная» проза). Именно высокий слог приверженцами старой системы рассматривался как образцовый, собственно литературный. Но в нем, помимо известного основного фонда русских слов, большое место занимали славянизмы, в значительной части не вошедшие в общенародный русский язык. Слова русского общенародного языка попадали в этот слог с очень строгим отбором; речь преимущественно шла при этом о тех словах основного словарного фонда, которые были общими и русскому и старославянскому языку.

Напротив, простой стиль занимал в литературе сравнительно ограниченное и подчиненное положение. Простым стилем должны были писаться лишь комедии, басни, различные шуточные стихотворения, подражания народным песням, бытовая проза. А между тем, именно в простом стиле можно было с наибольшей свободой пользоваться характерными словами и выражениями русского народного языка, использовать разнообразные специфические грамматические формы слов, словосочетаний, типы предложений и особенности произношения живой русской речи.

Собственно литературно обработанным, строго определенным и в значительной степени далеким от живого употребления нормам высокого слога противополагалась зыбкая, мало литературно обработанная, неопределенная в своих границах и пестрая сфера так называемого «просторечия» и связанной с ним «простонародной речи». Она располагалась на периферии литературного языка, уходя своими корнями в область народной разговорной речи, еще недостаточно затронутую литературой XVIII века. Характерно, что, согласно «Словарю Академии Российской», к просторечию относились и такие слова, как вполне, заносчивый, молодежь, раздумье, удача, которые в будущем станут обычными и основными словами литературного языка в целом, и такие более экспрессивные слова, как вздор, недотрога, подбочениться, ребячиться и пр.; наконец, слова резко экспрессивные (вроде бурда, жрать, хват, чушь) и даже слова, позднее ставшие чисто областными (вдругорядь, куликать, со́бить («беречь для кого-нибудь»), шильничать («мошенничать»). Тот же словарь относит к «простонародным» словам такие обычные теперь слова литературного языка, как впервые, вышка, задушевный, крыша и т. д. Этот «Словарь» представлял еще авторитетное издание и в пушкинскую пору (второе издание его было закончено в 1822 году). Просторечными, т. е. ограниченными в литературном употреблении, признавались и многие характерные русские выражения (вроде «опустить крылья» – переносно, «говорить сквозь зубы», «ни дать, ни взять», «след простыл», «смотреть сквозь пальцы» и т. д.). Применение многих обычных и характерных слов и выражений общенародного языка в литературе, таким образом, было еще очень сильно затруднено и ограничено.

Не могли рассчитывать на внимание старой литературной школы не только многочисленные яркие русские синонимы известным книжным словам и выражениям, но и различные обычные наименования бытовых предметов и явлений. Дровни, задворки, посиделки и пр. были допустимы лишь в жанрово-комических сценах простонародной жизни. <…>

Между разговорной речью и литературно-книжным языком являлись, таким образом, серьезные противоречия. То, что относилось к основному словарному фонду живого (обиходного) русского языка, оказывалось в довольно значительной части своей добавочным, периферийным, запасным слоем для книжного «славяно-русского языка». Так, в книжной, высокой речи церковно-славянские варианты основных русских слов глава, младый (или младой), злато, хлад были предпочтительнее, а соответствующие им полногласные формы оставались уделом простого и – отчасти – среднего слога.

Ломоносов, вводя подобные стилистические разграничения в литературную речь, рассчитывал на устранение распространенной до него стилистической неурядицы в литературном языке. Его замечания по поводу системы трех стилей также говорили о необходимости известным образом ограничить литературное употребление славянизмов. <…>

Характерно, что до Пушкина такие ныне обычные русские слова, как торжествовать, воспламенять, предстать, скрежет, провозгласить, охладить, призрак, прах и т. п., рассматривались как обособленные славянизмы.

... Предвзято установленные «высокие» понятия обязательно требовали «высоких» слов, «низкие» и «подлые» – «низких». Реакционный смысл подобных отожествлений наглядно выступает, например, в следующих оценках рецензента в «Вестнике Европы» за 1821 год. Его возмущают сочетания слов: «подкопан трон» и «алтарь опрокинутый, вместо ниспроверженный или разрушенный». «Какое странное сочетание слов, кои сообщают понятие о предметах высоких и внушающих благоговение, с словами низкими...», – писал он [Цветник, 1810, ч. VI, с. 122].

Конечно, попытки объединения славянизмов и просторечных слов и выражений в одном контексте имели место и в допушкинскую эпоху. Но они часто были еще недостаточно стилистически мотивированы, казались нарочитыми и лишенными гармонии даже у опытных мастеров слова. Таков, например, стиль послания Державина Евгению Болховитинову «Жизнь Званская» (1808):

Пастушьего вблизи внимаю рога зов,

Вдали тетеревей глухое токованье,

Барашков в воздухе, в кустах свист соловьев,

Рев крав, гром жолн и коней ржанье.

На кровле ж зазвенит как ласточка, – и пар

Повеет с дома мне манчжурской иль левантской,

Иду за круглый стол: и тут-то раздобар

О снах, молве градской, крестьянской.

Славянизмы, и резкие (крава вместо корова) и более обычные (рев, кровля, градской), прихотливо и пестро соединяются здесь с просторечными и даже диалектными словами (жолна – род дятла, раздобар). <…>

В начале 20-х годов карамзинское направление уже начало терять свой авторитет, но еще оставалось популярным. Н. Полевой уже в 30-х годах писал Бестужеву-Марлинскому: «Его <Карамзина> время прошло без возврата. Слов становится недостаточно; надобны мысли. Вы не поверите, как Карамзин, и все карамзинское ныне упало» [Н. Козьмин. Из переписки Н.А. Полевого с А.А. Бестужевым. Известия по русскому языку и словесности Академии Наук СССР, 1929, т. II, кн. 1, с. 205] <…>

В «новый слог» оказался допущенным из «просторечия» лишь не очень обширный круг слов, лишенных по большей части сколько-нибудь резкой экспрессии (ср. в произведениях Карамзина такие слова, как досужный, пригорюниться, нахлучить (= нахлобучить), вполне, чопорный и т. д.; также сравнительно редкие народные выражения, идиомы, поговорки – «негде было упасть яблоку», «кровь с молоком», «хорош гусь», «смотреть сентябрем», «говорить себе под нос» и пр.).

Некоторые из этих форм народного языка, допускаемых в литературу, карамзинисты пытались приспособить к общему однообразному и слащавому колориту сентиментального стиля (ср. обильное и нарочитое употребление уменьшительно-ласкательных форм имен существительных в прозе Карамзина; например в «Письмах русского путешественника»: «Прекрасный лужок, прекрасная рощица, прекрасная женщина – одним словом, все прекрасное меня радует»). <…>

Итак, в целом, несмотря на отдельные улучшения, внесенные в литературную речь, карамзинское направление не только не разрешило, но усилило противоречия в литературной стилистике. Оно еще более сузило доступ народному языку в литературу. Оно, проводя оппозицию привилегированному положению славянизмов в системе литературного языка, не могло с ясностью определить их места и назначения в русском литературном языке. Тем более, что сами карамзинисты пытались приспособить к своему изысканно-галантному стилю и наиболее популярные славянизмы. Таким образом, борьба шишковистов и карамзинистов, как бы шумно она ни протекала, не могла иметь решающего значения для русского литературного языка. Обе враждующие группы, расходясь в своих частных стилистических взглядах, сходились в одном пункте: в отрицании живого общенародного русского языка как истинной основы литературной речи. <…>

Так, в «Московском журнале» Карамзина постоянно критиковались недостатки слога неопытных и архаизирующих свой слог авторов. Однако в самом языке журнала (в том числе и в произведениях Карамзина, там напечатанных) находим следующие примеры: «Гордый дуб... – претыкание бурь и вихрей» (ч. I, стр. 184); «не могли произвести сего намерения в действо» (ч. I, 207); «много денег в общественной их казнохранительнице» (ч. I, 363); «Зри на блещущи соборы» (ч. II, 284); «бунтовщики входят в себя» (ч. I, 211) и т. д. <…>

Характерно рано определившееся у Пушкина осуждение манерной стилистики, постоянные упреки с его стороны и его предшественникам и его современникам за темноту и вялость выражения, за неконкретность стиля, за отсутствие живой связи между формами языка и стиля и действительностью, за ошибки против правил русского языка. Очень показательны критические заметки Пушкина на полях сборника Батюшкова «Опыты в стихах и прозе».

<…> Даже по поводу стихотворения «Мои пенаты», получившего у Пушкина в целом высокую оценку, выдвигается упрек в неконкретности и противоречивости его стиля:

«Главный порок в сем прелестном послании – есть слишком явное смешение древних обычаев миф<ологии?> с обычаями жителя подмосковной деревни. Музы существа идеальные..., норы и келии, где лары расставлены, слишком переносят нас в греч<ескую> хижину, где с неудовольствием находим стол с изорванным сукном и перед камином суворовского солдата с двуструнной балалайкой. – Это все друг другу слишком уже противоречит» (XII, 259, 261, 260, 272–273).

Имеются в виду следующие строки:

Отечески пенаты,

О пестуны мои!

Вы златом не богаты,

Но любите свои

Норы и мрачны кельи,

Где вас на новосельи,

Смиренно здесь и там

Расставил по углам.

.........

В сей хижине убогой

Стоит перед окном

Стол ветхой и треногой

С изорванным сукном.

.........

Идя путем-дорогой

С смиренною клюкой,

Ты смело постучися,

О, воин, у меня,

Войди и обсушися

У яркого огня.

О, старец, убеленный

Годами и трудом,

Трикраты уязвленный

На приступе штыком!

Двуструнной балалайкой

Походы прозвени...

В заметках на статью П.А. Вяземского об Озерове Пушкин также подвергает осуждению, наряду с неправильностями языка и неточностью словоупотребления, склонность Вяземского к вялым изысканно-перифрастическим выражениям. О предложении Вяземского: «Может быть и совсем поглотила бы его <Сумарокова> бездна забвения» – Пушкин говорит: «и совсем его забыли (проще и лучше)» (XII, 219). <…>

Ближайшим предшественником Пушкина в истории нашего литературного языка был Крылов. Характеризуя роль Крылова в развитии народной основы литературной речи, Белинский заметил, что «сам Пушкин не полон без Крылова, в этом отношении» (III, 390). <…> Крылов довел стиль басни до совершенства, превратив ее в живые и разнообразные сцены из народной жизни. ...

Блестящим образцом новой литературной речи являлось и «Горе от ума» Грибоедова. Грибоедов доказал, что богатое идейное содержание «высокой комедии» можно точно и глубоко передать в формах живого языка, близкого разговорному. <…>

3

Роль Пушкина как основоположника нашего литературного языка нельзя представить вне общей эволюции пушкинского стиля. ...

С точки зрения развития пушкинского стиля, нельзя не различать, по крайней мере, двух периодов его творчества. Первый, захватывающий примерно первые десять лет его творчества, до середины 20-х годов, представляет эпоху формирования его реалистического стиля, неуклонных и плодотворных поисков новых форм выражения и первых важнейших достижений на этом пути.

Со второй половины 20-х годов в творчестве Пушкина развертываются в полной мере блестящие результаты этих творческих поисков, разносторонне и полно раскрываются основы его реалистической стилистики, создаются лучшие образцы многообразного литературного использования неиссякаемых богатств общенародного языка.

<…> В работе зрелого Пушкина над текстом своих произведений видна определенная, ясно обдуманная цель: найти более художественно-последовательный, реалистический словесный образ, ближе всего отвечающий духу, законам общенародного языка, убедительнее всего использующий его выразительные возможности.

В поэзии лицейского периода достаточно широко отражены черты старой стилистики... Но вместе с тем уже с первых стихотворных опытов Пушкина нельзя не заметить его стремления к непринужденности, естественности и простоте выражения, его склонности к просторечию, к формам живого разговорного языка, влечения к речевым средствам народно-поэтического характера.

В юношеских произведениях Пушкина, таким образом, еще объединяются и смешиваются старые и новые принципы отбора языковых форм в поэтической речи. Вот характерная иллюстрация этого из стихотворного послания «Городок»:

Покамест, друг бесценный,

Камином освещенный,

Сижу я под окном

С бумагой и с пером,

Не слава предо мною,

Но дружбою одною

Я ныне вдохновен.

Мой друг, я счастлив ею.

Почто ж ее сестрой,

Любовию младой

Напрасно пламенею?

Иль юности златой

Вотще даны мне розы,

И лить навеки слезы

В юдоле, где расцвел

Мой горестный удел?..

Певца сопутник милый,

Мечтанье легкокрыло!

О, будь же ты со мной,

Дай руку сладострастью

И с чашей круговой

Веди меня ко счастью

Забвения тропой...

и т. д.

Поражает и здесь легкость и изящество поэтической речи Пушкина, но стиль Пушкина еще недостаточно самостоятелен, недостаточно характерен. В языке этого послания (как и других стихотворений раннего периода) еще довольно часто являются привычные условные формы поэтической речи, которым впоследствии Пушкин отведет строго ограниченное место среди других выразительных средств языка или вообще перестанет пользоваться ими. Таковы в этой поэме: довольно обильные формы «усеченных» прилагательных («мечтанье легкокрыло», «томны очи» и т. п.), отражение условно-книжного произношения е вместо о (расцвел – см. рифму к нему: удел; освещенный – рифма: бесценный); ср. устарелое наречие почто и т. п.

Не трудно заметить, что в раннем творчестве Пушкин довольно свободно пользуется то обычными формами общенародного языка, то этими условными формами из круга привычных «поэтических вольностей», в зависимости от чисто внешних, ритмических возможностей и требований стиха. Так более или менее безразлично употребляются им то полногласные, то неполногласные формы слов (молодой – младой, золотой – златой), разговорные формы с о и книжные с е (ср. выше), полные и усеченные формы прилагательных и причастий или такие вариантные формы, как спутник и сопутник, воображение и вображенье, скрылись, сокрылись и скрылися и т. п. Ср. и отдельные вольности в синтаксисе, в частности, довольно обильные инверсии словорасположения из числа обычных в допушкинской книжной речи (например в «Городке»: «Известные творенья Увы! одним мышам»; «На рифмы удалого Так некогда Свистова В столице я внимал» и т. п.). <…>

Начало 20-х годов в творчестве Пушкина ознаменовано дальнейшим совершенствованием и индивидуализацией его поэтического слога. В южных поэмах и стихотворениях Пушкина отразились искания новых романтических форм, но сквозь них постоянно выступает та же тенденция – слияния языка поэзии с живыми ключами общенародного языка. <…> Никто до Пушкина не достигал такой верности духу изображаемой среды или эпохи в самих формах языка, какая является в «Песни о вещем Олеге», в «Подражаниях Корану», в «Пророке» и т. д. Доведенная до виртуозности, поэтическая речь делается послушным орудием «его удивительной способности легко и свободно переноситься в самые противоположные сферы жизни» (Белинский, XI, 406). <…>

Высказывания Пушкина по вопросам языка многочисленны и разнообразны. Характерно, однако, что значительная часть этих заметок о языке (притом очень существенных) падает на 1828–1830 годы.

Лейтмотивом этих суждений являются обоснование прав общенародного языка в литературе и доказательство важности обращения писателей к глубоким источникам народной речи. Еще в 1825 году, повторяя известные мысли Ломоносова, Пушкин с гордостью заявлял, что «как материал словесности, язык славяно-русский имеет неоспоримое превосходство пред всеми европейскими...» (XI, 31). К концу 20-х годов он с особой настойчивостью начинает выделять в русском языке, как материале словесности, материал живой, разговорной и народно-поэтической речи. Он связывает прямое обращение к разговорному языку народа в поисках свежих материалов для письменного языка с достижением полной зрелости литературы.

«В зрелой словесности приходит время, – гласит известная заметка 1828 года, – когда умы, наскуча однообразными произведениями искусства, ограниченным кругом языка условленного, избранного, обращаются к свежим вымыслам народным и к странному просторечию, сначала презренному» (XI, 73).

Так Пушкин решительно отвергает старый взгляд на просторечие как на ограниченный дополнительный ресурс лишь простых, «низких» стилей литературной речи. А острие его замечания направлено на аристократическую фантазию карамзинистов создать «избранный», «условленный» разговорный жаргон «образованного общества», как дополнение к очищенному среднему слогу языка письменного.

В заметках этого времени Пушкин один за другим перечисляет источники познания живого русского языка.

«Разговорный язык простого народа (не читающего иностранных книг и, слава богу, не выражающего, как мы, своих мыслей на французском языке) достоин также глубочайших исследований», – говорится в одной заметке (XI, 148).

«Вслушивайтесь в простонародное наречие, молодые писатели – вы в нем можете научиться многому, чего не найдете в наших журналах», таков совет другой заметки (XI, 71).

«Изучение старинных песен, сказок и т. п. необходимо для совершенного знания свойств русского языка. Критики наши напрасно ими презирают», – таково третье наставление Пушкина (XI, 147). (Ср. несколько более раннее замечание: «Читайте простонародные сказки, молодые писатели – чтоб видеть свойства русского языка»; XI, 72). <…>

Какие же качества в языке Пушкин особенно высоко ценит? Он подчеркивает присущую русскому языку гибкость и стилистическую многосторонность («столь гибкий и мощный в своих оборотах»). Он отмечает особую способность русского языка легко пополнять свой словарный состав, обогащаться при столкновениях с другими языками за счет некоторых элементов («столь переимчивый и общежительный в своих отношениях к другим языкам»). <…>

Пушкин настойчиво борется против ограниченного пуризма, исходящего из внешних суждений, не проникающих в глубь языка и не считающихся с потребностями наиболее полного выражения мысли. Пушкин считает, что вопрос о выборе определенного слова или выражения для литературного употребления должен решаться не путем абстрактных, предвзятых схем, а определяться потребностями художественного замысла, возможно более полной, точной, конкретной и смелой характеристики образа.

«Истинный вкус состоит не в безотчетном отвержении такого-то слова, такого-то оборота, но в чувстве соразмерности и сообразности» (XI, 52).

Высший критерий литературного употребления – не условные стилистические схемы, но учет внутренних закономерностей общенародного языка, его духа. Отвергая старые стеснения в стилистике литературной речи, Пушкин провозглашает свободу выбора писателем нужных ему форм, слов и выражений из многообразного богатства народной речи. К этому клонится замечание Пушкина в письме к М. Погодину в ноябре 1830 года: «Языку нашему надобно воли дать более – (разумеется, сообразно с духом его)» (XIV, 128).

Пушкин защитил русскую литературную речь от стеснительной регламентации. Со времен Пушкина наш литературный язык, как важнейшая форма проявления национального языка, становится в полную меру «великим, могучим, свободным».

5

«Просторечие», или общий разговорный язык народа, приобретает для Пушкина значение важнейшей и основной живой струи, которую нужно возможно шире влить в литературный язык и по-новому использовать в нем. Пересмотру подвергается прежде всего словарный состав литературного языка, меняется стилистическая интерпретация отдельных его слов.

Видоизменяя и расширяя словарный состав литературного языка, Пушкин, однако, не идет по линии создания неологизмов. Собственно, создание новых слов, которому придавали большое значение карамзинисты и романтики 20—30-х годов, не характерно для Пушкина. До сих пор указаны лишь единичные случаи неологизмов Пушкина [Ср. замечания о слове вольнолюбивый как неологизме Пушкина в статье академика В.В. Виноградова, напечатанной в «Ученых записках Московского педагогического института им. В.И. Ленина», т. XLII, 1947] <…>

Изменения словарного состава литературного языка в связи с деятельностью Пушкина можно отчасти представить, сопоставляя два академических словаря: названный выше «Словарь Академии Российской» и «Словарь церковно-славянского и русского языка» 1847 года, уже учитывающий в какой-то мере перемены в словарном составе, связанные с пушкинским временем. В этом последнем словаре многие слова, «просторечные» и «простонародные» для «Словаря Академии Российской», являются уже без каких-либо ограничительных помет, в качестве обычных слов для литературной речи. Ср. слова: авось, бедняга, бедняжка и бедняк, бедокур, былой, быль, быт, буянить, визгливый, гладь, грохотать, ерошить, жадный, затевать, знать (существительное), карабкаться, ковырять, комкать, лачуга и лачужка, малютка, молодиться, назло, назойливый, намекать, огласка, озабочивать, остолбенеть, пачкать, попусту, присест, раздолье, разумник, светлица и светелка, суженый, судить, тормошить, тотчас, удалой, ура, чопорный, этот и др.

Эти и подобные слова Пушкин уже свободно употреблял в различных стилистических контекстах, в произведениях различных жанров – в лирике, в поэмах, драмах и в прозе, отнюдь не в одних комических и «простонародных» сценах и эпизодах, и при этом – в разнообразных сочетаниях со словами литературно-традиционными, поэтическими, книжными.

Ср. хотя бы следующие известные примеры из его произведений:

Бежит и слышит за собой –

Как будто грома грохотанье –

Тяжело-звонкое скаканье

По потрясенной мостовой...

Лоскутья сих знамен победных,

Сиянье шапок этих медных,

На сквозь простреленных в бою...

Здесь будет город заложен

На зло надменному соседу...

(«Медный всадник»).

В светлице девы усыпленной,

Еще незнанием блаженной,

Близ ложа крестницы младой

Сидит с поникшею главой

Мазепа тихий и угрюмый...

И се – равнину оглашая

Далече грянуло ура:

Полки увидели Петра...

И с диким смехом завизжала,

И легче серны молодой

Она вспрыгнула, побежала

И скрылась в темноте ночной...1

(«Полтава»).

... Докучны ей

И звуки ласковых речей,

И взор заботливой прислуги.

В уныние погружена,

Гостей не слушает она,

И проклинает их досуги,

Их неожиданный приезд

И продолжительный присест.

(«Евгений Онегин», гл. III, VIII).

Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе

Грядущего волнуемое море.

(«Элегия», 1830).

и т. п.

В общем понятии народного «просторечия», приобревшего для Пушкина такое важное значение, можно наметить несколько лексико-фразеологических слоев, ярко представленных в различных его произведениях.

Прежде всего широким потоком вливаются в язык его произведений простые, обычные, конкретные слова разговорной речи, широко в ней известные. Поэтически-перифрастическим, «украшенным» книжным наименованиям различных предметов, их свойств и действий противопоставляются формы их обычного, прямого называния в «разговорах», в ежедневном общении людей. В умении создавать картины и образы высшего художественного достоинства с помощью самых простых и обыкновенных слов и выражений заключается одна из самых принципиально важных сторон поэтического мастерства Пушкина. Это, конечно, теснейшим образом связано и с решительным пересмотром Пушкиным-реалистом самого понятия «возвышенного предмета», предмета поэзии. «Что̀ для прежних поэтов было низко, – писал Белинский, – то̀ для Пушкина было благородно: что̀ для них была проза, то̀ для него была поэзия» (XI, 387—388).

Пушкин сам неоднократно полемически выражал это свое влечение к простым формам речи, в связи со стремлением к возможно более полному, точному, правдивому воспроизведению жизни в ее обычных и вместе с тем типических проявлениях. Такой смысл имеют известные строки «Отрывков из путешествия Онегина»:

Иные нужны мне картины:

Люблю песчаный косогор,

Перед избушкой две рябины,

Калитку, сломанный забор,

На небе серенькие тучи,

Перед гумном соломы кучи —

Да пруд под сенью ив густых,

Раздолье уток молодых;

Теперь мила мне балалайка

Да пьяный топот трепака

Перед порогом кабака.

Мой идеал теперь – хозяйка,

Мои желания – покой,

Да щей горшок, да сам большой.

В иронической форме здесь, конечно, представлена определенная творческая программа. Характерно ироническое противопоставление здесь слов, излюбленных у поэтов-романтиков в качестве слов наиболее абстрактно-поэтических, «бесплотных», со словами, просто передающими обычные явления быта («Мой идеал теперь – хозяйка»; ср. насмешливую характеристику слова идеал в шестой главе «Евгения Онегина» как слова модного).

То же полемически заостренное противопоставление традиционно-поэтических и бытовых слов и понятий находим в «Домике в Коломне»:

... Порос крапивою Парнас;

В отставке Феб живет, а хороводец

Старушек муз уж не прельщает нас.

И табор свой с классических вершинок

Перенесли мы на толкучий рынок.

В направлении выбора наиболее простых, обычных, близких разговорному языку и тесно связанных с народным бытом слов и выражений идет и переработка многих строф «Евгения Онегина». Окончательный вариант часто именно этим отличается от первоначального, чернового. Вместе с тем столь же часто беловой вариант дает смелое объединение книжно-поэтических слов с бывшими «низкими».

В известной II строфе пятой главы, рисующей картину наступившей в деревне зимы, вместо «Зима!.. Крестьянин торжествуя на дровнях обновляет путь» (современный Пушкину критик отмечал, что здесь чуть ли не впервые книжный глагол торжествовать оказался «в завидном соседстве с дровнями») сперва было: «Зима, зима! – на дровнях низких», «Зима! Мужик наш не горюя». <…>

«Пушкинский принцип простого реалистического называния предметов, действий, протекающих картин, без всяких их „поэтических“ украшений, – по словам академика В.В. Виноградова, – приводил к энергичному, быстрому изложению мыслей, насыщенному глубоким жизненным содержанием. На фоне господствовавших до Пушкина изощренно-эмоциональных, симметрически построенных описаний и изображений, богатых качественными оценками и определениями, этот способ изложения казался странным и прозаическим, а многим – даже пародическим» [В.В. Виноградов. А.С. Пушкин – основоположник русского литературного языка. Известия Академии Наук СССР. Отделение литературы и языка. 1949, т. VIII, вып. 3, с. 198].

Но именно этот принцип лег в основу новых, важнейших стилей литературной речи в послепушкинское время.

Пушкин также смело черпает из «просторечия» его разнообразную экспрессивную, сниженную, грубовато-непринужденную, фамильярную лексику и фразеологию. Нередко эта лексика и фразеология вовлекаются в поэтический контекст, выражая многообразие реакций на тот или иной предмет мысли.

Ср. в «Стихах, сочиненных ночью во время бессонницы»:

Парки бабье лепетанье,

Спящей ночи трепетанье,

Жизни мышья беготня...

Что тревожишь ты меня?

Важное место занимает лексика этого рода в различных шутливо-лирических стихотворениях Пушкина, в его стихотворных посланиях, в эпиграммах и сатирических стихотворениях, в программно-полемических стихах, в фольклорно-стилизованных произведениях (в таких произведениях, как «Дорога жизни», «Дорожные жалобы», «Послание к Великопольскому», «Ответ Катенину», «Моя родословная», «Чернь», «Делибаш» и т. п.). Например, в стихотворении «Из Пиндемонти»:

И мало горя мне, свободно ли печать

Морочит олухов, иль чуткая цензура

В журнальных помыслах стесняет балагура.

Или:

Такие смутные мне мысли все наводит,

Что злое на меня уныние находит.

Хоть плюнуть да бежать...

(«Когда за городом, задумчив, я брожу»).

Подобные резко экспрессивные слова и выражения просторечия Пушкин широко применяет и в бытовых сценах «Евгения Онегина», «Бориса Годунова» и т. д. <…>

С понятием «просторечия» для Пушкина соединяется и представление о специфических словах, известных народу и фольклорным стилям, но не принятых в речи образованного общества. Они получили наиболее полное применение в произведениях Пушкина, так или иначе ориентированных на формы фольклорного типа: в «Песнях о Стеньке Разине», в «Песнях западных славян», в сказках, в стихотворениях, подобных таким, как «Утопленник», «Сват Иван, как пить мы станем», «Два ворона» и т. п. <…>

Но проблема творческого использования «просторечия» в литературе имела для Пушкина и другую сторону, чрезвычайно важную для национального литературного языка. Оформление национального литературного языка тесно связано с понятием нормы, сознательного отбора наиболее важных, наиболее характерных общенародных элементов разговорной речи.

«Просторечие» в допушкинскую пору было, как мы уже видели, слишком пестрым и неоднородным по составу. Оно мало подвергалось обработке и критическому разбору. Отбирая для своих произведений разнообразные просторечные слова и выражения, Пушкин отсеивает из литературного употребления (возможного в рамках старого «простого слога») многие вульгаризмы (например, нализаться в значении «напиться пьяным»), «просторечные» варианты прочно утвердившихся литературных форм (вроде покудова, пущать, склизкий и пр.) [См. об этом: И.С. Ильинская. Из наблюдений над лексикой Пушкина. Труды Института русского языка, т. II, Изд. Академии Наук СССР, М. – Л., 1950. Конечно, случаи употребления отдельных форм этого рода имеют место у Пушкина, но они падают на особые контексты (прямая речь бытовых персонажей, сказки, стихотворения, построенные на воспроизведении литературно не нормированной разговорной речи, и пр.).], наконец, диалектизмы. Таким образом, в связи с деятельностью Пушкина не только меняется место и назначение просторечия в системе литературного языка, но довольно значительно изменяется и состав используемых в литературе «просторечных» и «простонародных» слов и выражений. <…>

6

Широко вовлекая в литературный язык просторечие, Пушкин вместе с тем с глубоким вниманием относился ко всем элементам книжной речи, давно вошедшим в литературное употребление. Растворение литературного языка в разговорном, полное отожествление их он справедливо считал не только нежелательным, но и невозможным.

Отвечая Сенковскому, пытавшемуся вообще стереть различие между письменной и разговорной формой языка, Пушкин писал в «Современнике» за 1836 год: «Может ли письменный язык быть совершенно подобным разговорному? Нет, так же, как разговорный язык никогда не может быть совершенно подобным письменному... Письменный язык оживляется поминутно выражениями, рождающимися в разговоре, но не должен отрекаться от приобретенного им в течение веков. Писать единственно языком разговорным – значит не знать языка» (XII, 96).

В отношении слов и выражений, отличавших письменный язык от разговорного, ко времени Пушкина особенно волнующими были вопросы, касающиеся: 1) судьбы славянизмов; 2) места и назначения книжной фразеологии условно-поэтического характера; 3) места слов, заимствованных из других языков.

Признание славянизмов в целом живой, важнейшей и особой категорией в словарном составе литературного языка опиралось у Шишкова и его приверженцев на смешение самого понятия русского и церковно-славянского языка. В 30-е годы Пушкин подвергает это представление основательной критике. «Убедились ли мы, – писал он, – что славенский язык не есть язык русской и что мы не можем смешивать их своенравно, что если многие слова, многие обороты счастливо могут быть заимствованы из церковных книг в нашу литературу, то из сего еще не следует, чтобы мы могли писать да лобжет мя лобзанием вместо цалуй меня» («Путешествие из Москвы в Петербург»; XI, 226, 459).

Круг славянизмов, привлекаемый Пушкиным в язык его поэтических произведений, однако, еще довольно широк и разнообразен. (В прозе, особенно повествовательной, он их, напротив, применяет значительно реже и осторожнее). <…> В противоположность старому представлению о славянизмах как обязательной принадлежности торжественно-высокого, поэтически изощренного слога речи Пушкин открывает для литературы путь более разнообразного, тонкого и продуманного использования их как стилистического средства в очень различных жанрах литературного творчества. Славянизмы уже не представляются Пушкину самодовлеющей и единственной категорией «высокого» в языке. В них, так же как и в просторечно-разговорных словах, он находит новые различные стилистические краски. Он мастерски применяет их как средство создания исторического колорита (в «Песни о вещем Олеге», «Моей родословной», «Борисе Годунове» и др.), как средство творческого воссоздания стиля антологического (см. «Подражания древним»), «библейского» («Пророк», «Странник» и некоторые последние стихотворения Пушкина, вроде «Как с древа сорвался предатель-ученик» и т. п.), одического стиля XVIII века (ср. описание боя в «Полтаве») и т. п. Он вкладывает славянизмы в уста тех персонажей, у которых их употребление исторически и характеристически оправдано. <…>

Как выражение поэтической возвышенности, трагической напряженности и ораторского пафоса, славянизмы также много раз используются Пушкиным, но они разделяют эту свою роль с типичными собственно русскими словами. <…>

Понятно, что соединение в однородном стилистическом контексте славянизмов и русизмов создавало благоприятные условия для вхождения наиболее семантически важных славянизмов в общий словарный состав русского языка. Такова судьба слов вроде омрачать, насаждать, сущий, свершиться, творить, угрызение, покров, зев, алчный и т. п. Сохранив иногда отпечаток слов книжных, приподнятых, они, однако, сделались обычным достоянием литературной речи. Со времени Пушкина окончательно узаконяется как обычная и универсальная категория русского письменного языка – причастие, которое, по указаниям грамматики Ломоносова, могло быть первоначально произведено лишь от глаголов, известных церковнославянскому языку. <…>

Было бы неправильно не видеть эволюции отношения Пушкина к славянизмам на протяжении его творчества. Высказывалось мнение, что Пушкин в последние годы творчества несколько шире прибегал к славянизмам, чем, например, в 20-х годах. Это мнение вряд ли может быть принято. Речь при этом могла бы идти только о некоторых последних стихотворениях Пушкина («Отцы-пустынники и жены непорочны...», «Мирская власть», «Полководец» и некоторых других), где имелись особые стилистические причины для применения действительно очень типичных славянизмов. В целом же можно отметить известное сокращение употребления славянизмов с развитием творчества Пушкина. <…>

Об отношении Пушкина к славянизмам Горький сказал: «Пушкин первый настойчиво вводил в язык полногласность: он перестал писать брада, власа, глад и писал борода, волосы и голод; но когда тема стихотворения требовала каких-то особенных, железных слов, он не стеснялся брать их из славянского языка, – как мы видим это в “Пророке”» [М. Горький. История русской литературы. 1939, с. 73].

<…> Пушкин привил русской литературе законное недоверие к привычным «украшениям», условно-красивым способам выражения. Он был врагом шаблонных перифраз, чуждающихся действительности.

«Читаю отчет какого-нибудь любителя театра – сия юная питомица Талии и Мельпомены, щедро одаренная Аполлоном... боже мой, да поставь – эта молодая хорошая актриса – и продолжай – будь уверен, что никто не заметит высокопарных твоих выражений, никто спасибо не скажет» (Пушкин, XI, 18, 291). Характерна оценка стиля предсмертного послания Ленского, заключающего ряд таких условно-романтических выражений внешне-поэтического характера (например, «память юного поэта Поглотит медленная Лета», где рядом стоит и перевод этого условного выражения «житейской прозой»: «забудет мир меня»; «дева красоты», «ранняя урна» и т. п.):

Так он писал темно и вяло

(Что романтизмом мы зовем,

Хоть романтизма тут ни мало

Не вижу я...).

(Гл. VI, стр. XXIII).

<…>

Глубоко продуманное решение находит у Пушкина и вопрос о возможности и границах использования в русском языке заимствованных слов, вызывавший горячие споры в его время. Пушкин категорически осуждал засорение русской литературной речи иностранными словами, злоупотребление ими в жаргоне «офранцуженного» дворянства. <…>

Пушкин рекомендует строгую осмотрительность в употреблении иностранных слов, даже в публицистике он советует при возможности избегать «ученых терминов» и стараться их переводить. Он считает проявлением непростительной лености, вместо поисков собственно русских обозначений понятий, обращаться к известным в дворянской среде иноязычным их наименованиям. «Леность наша, – писал он об этой черте, распространенной еще среди известных слоев дворянской интеллигенции, – охотнее выражается на языке чужом, коего механические формы давно готовы и всем известны» (XI, 34). Однако ему чуждо механическое отрицание всех слов иностранного источника. Зная силу и неиссякаемую самобытность русского языка, позволяющую ему обогащаться за счет отдельных слов из других языков, Пушкин считает возможным и необходимым использовать отдельные слова и термины, замена или перевод которых был бы нерациональным, ввиду их общеизвестности, или практически был бы затруднительным. Таковы оправдания появления слов панталоны, фрак, жилет в строфе XXVI первой главы «Евгения Онегина». В его прозе мы встречаем не раз примеры использования иностранных слов, удачно выражающих понятия, а среди них есть и такие, которые во времена Пушкина еще только начинали распространяться в литературном употреблении; ср., например, в статье Пушкина о «Марфе Посаднице» Погодина употребление слова масса в словосочетании: «общая масса читателей» и некоторые другие.

7

В конце 20-х – начале 30-х годов особенно усиливается внимание Пушкина к важнейшим проблемам языка и слога как художественно-повествовательной, так и критико-публицистической прозы. ... Работа Пушкина над языком прозы имела очень большое значение для развития литературного языка.

Проблема языка прозы и его отличий от языка поэзии была одной из наиболее трудных в допушкинское время. В 20-х годах стали обычными жалобы на неразработанность языка прозы. Не раз высказывалось убеждение, что разработка основ прозаического языка послужит и для усовершенствования и обновления языка поэзии.

Именно так, как на важнейший элемент литературного языка, смотрел на язык прозы и Пушкин. Характерно, что именно к языку прозы он прилагает прежде всего те качества, которые считает важнейшими вообще в литературном языке. «Точность и краткость – вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей – без них блестящие выражения ни к чему не служат», – писал он еще в начале 20-х годов (XI, 19). <…>

Прозаическая речь Пушкина поражала современников своей точностью, лаконизмом, насыщенностью быстро и свободно развертывающейся мыслью, предельной свободой от условных украшений и вялых метафор. Можно было бы сказать даже, что Пушкин предельно скуп в прозе в отношении поэтических деталей. Чрезвычайно ограниченное место в языке пушкинской прозы занимают, например, эпитеты, столь существенные в его поэтическом языке. Нередко предложение в пушкинской прозе доводится до крайнего своего минимума, до предельной простоты своей структуры. Значителен удельный вес в синтаксическом строе пушкинской прозы простых, неосложненных предложений, а среди них – предложений, состоящих из двух-трех членов (подлежащее, сказуемое и необходимое грамматическое дополнение к нему).

Имена существительные и глаголы становятся решающими элементами в стиле пушкинской прозы. Период часто представляет собой образец «отрывного» периода, по терминологии Ломоносова, т. е. объединение нескольких коротких простых предложений. Сочинение предложений преобладает над сравнительно ограниченными видами синтаксического подчинения предложений. Подобная подчеркнутая сдержанность в применении поэтических элементов, четкость и сжатость структуры предложения и периода прозы Пушкина понятна и знаменательна, если учесть, что до Пушкина проза давала чаще образцы прямо противоположного. В прозе Карамзина и его последователей, вообще упростивших и сделавших более гибкой структуру старого книжного периода, слишком давала еще себя знать стилистическая манерность: обилие обязательных определительных качественных слов, разного рода «поэтических» украшений, однообразие в построении периода, состоящего из трех-четырех сочиненных предложений, ограниченное место простых динамичных, предельно ясных по смыслу и грамматической структуре предложений. Немало условностей было и в отношении порядка слов в предложении. И в прозе казались необходимыми многочисленные инверсии, отступления от обычного порядка слов, обусловленного живым разговорным употреблением и логикой развертывания мысли. В прозе Карамзина, устранившей некоторые «вольности» словорасположения в периоде старой прозы XVIII века, все же очень часто и навязчиво выступала, например, инверсия определения, постановка его за определяемым словом, что будто бы более соответствовало требованиям изящества слога. В прозе Пушкина явно господствующими оказываются обычные нормы порядка слов; инверсии сравнительно редки и вызваны более конкретными мотивами семантико-стилистического порядка.

Что касается выбора слов в пушкинской прозе, то и здесь бросается в глаза стремление известным образом «эмансипировать» язык прозы от норм, характерных для речи поэтической. По выбору слов язык пушкинской прозы в общем «нейтральнее», чем язык его поэзии. Пушкин равно избегает как подчеркнутого употребления резкого просторечия, так и славянизмов, их столкновения в рамках одного словосочетания или предложения. Таким образом, язык прозы строится Пушкиным на началах более строгой нормативности.

В творчестве Пушкина 30-х годов наблюдается характерное дальнейшее сближение языка прозы и поэзии. Пушкин смело переносит в поэтическую речь новые стилистические нормы языка прозы. Это особенно сказывается на поэтическом синтаксисе Пушкина 30-х годов. Те принципы построения периода и предложения, порядка слов, которые характерны для пушкинской прозы, часто в чистом виде выступают и в его лирике и поэмах. В этом смысле очень показателен, например, синтаксис повествовательной части «Медного всадника», где синтаксическое строение нередко оказывается господствующим над членением ритмическим. Отсюда частое явление в повествовательных эпизодах поэм 30-х годов так называемых «переносов». Таков, например, следующий отрывок из «Медного всадника»:

Евгений за своим добром

Не приходил. Он скоро свету

Стал чужд. Весь день бродил пешком.

А спал на пристани; питался

В окошко поданным куском.

Одежда ветхая на нем

Рвалась и тлела. Злые дети

Бросали камни вслед ему.

Нередко кучерские плети

Его стегали, потому

Что он не разбирал дороги

Уж никогда...

Кристальная ясность синтаксической структуры и словаря, максимальная близость к нормам обычной речи, – вот к чему сводилось и развитие поэтической речи Пушкина. Так сплетаются в ходе преобразования стилистики литературной речи задачи построения языка прозы и языка поэзии на единых основах общенародного языка.

8

Недостаточное единство литературного и общенародного разговорного языка до Пушкина и необходимость серьезных преобразований стилей литературной речи приводили к тому, что формы литературного языка во многих отношениях сравнительно быстро устаревали. <…> Белинский замечал, что в сравнении с языком Крылова, Пушкина, Грибоедова, Лермонтова и Гоголя «... язык карамзинский кажется более как будто нерусским, нежели сколько язык ломоносовский кажется совсем нерусским в сравнении с языком карамзинским» (XIII, 160). В этом высказывании Белинского, несмотря на известную неточность и преувеличенность его выражений, заключено очень важное наблюдение. Действительно, язык произведений Пушкина заключает в себе для нас, спустя более чем столетие после их появления, несравненно меньше устаревших элементов, чем язык ломоносовских или карамзинских произведений для 30–40-х годов XIX века. В чем причина этого? Основная причина состоит именно в том, что язык литературных произведений XVIII – начала XIX века еще не слился до конца с живым общенародным языком, еще содержал в себе немало слов и выражений, отчасти и грамматических форм, далеких живому народно-разговорному употреблению или уже устаревших для последнего. Окончательное слияние литературного языка во всех его существенных проявлениях с живым народным языком в пушкинское время придало и литературному языку устойчивость во всех важнейших элементах его структуры, устойчивость, характерную для общенародного языка. Литературный язык окончательно определился и отстоялся как в своей структуре, так и в своей общей стилистической системе.

Конечно, литературный язык пушкинского времени и язык пушкинских произведений заключает в себе и ряд отличий от современного нам употребления. В основном эти отличия вызваны прежде всего изменением словарного состава, появлением многих новых слов и выражений, выпадением большого числа устаревших слов, а также изменением смысла значительного числа слов. Неизбежность такого рода перемен само собой понятна, так как словарный состав языка особенно чутко реагирует на любые изменения в общественной жизни и деятельности людей. <…>

Происшедшие в русском языке со времени Пушкина перемены коснулись отчасти и грамматики... В языке Пушкина возможны еще формы от глаголов хотеть и бежать, теперь признаваемые отклонением от единой нормы (в «Борисе Годунове»: «Зависим мы от первого холопа, Которого захочем наказать»; в стихотворении «Наполеон»: «Бежат Европы ополченья!»).

Можно указать, далее, на известные колебания и отклонения от современной нормы в склонении существительных, например, у Пушкина находим: в шале, но в бани (предл. пад. ед. ч.). Для языка Пушкина, как и вообще для литературного языка его времени, характерно колебание в образовании формы им. пад. мн. ч. от существительных среднего рода. Помимо окончания -а, возможно здесь также и окончание -ы (ср. у Пушкина: воро́ты, окны, кольцы, копыты и пр.). Есть в языке Пушкина и отдельные устарелые формы книжного типа (см., например, деепричастие прош. вр. пришед; род. пад. ед. ч. прилагательного женск. рода на -ыя («тайна брачныя постели» «Евгений Онегин», гл. IV, L).

Отдельные колебания, характерные для того времени, имеют место и в области словообразования. Так, возможно употребление вариантов отдельных слов, произведенных от основы с неполногласием или же от полногласной основы (охладят – охолодят; в стихотворении «Странник»: «...ночь и сна покой целебный Охолодят во мне болезни жар враждебный»; это понятно, если учесть вариантность многих полногласных и неполногласных форм в литературном языке того времени) [Сведения об особенностях грамматических норм пушкинского времени можно найти в работе Е.Ф. Будде «Опыт грамматики языка Пушкина» (Сборник Отделения русского языка и словесности, тт. 77 и 78, СПб., 1904) и в книге Л.А. Булаховского «Русский литературный язык первой половины XIX века» (т. II, Киев, 1948)].

Симптоматично, что Пушкин всегда уделял большое внимание вопросам грамматической правильности. В его комментариях к собственным и чужим произведениям немало тонких и метких замечаний об образовании и употреблении отдельных форм слов.

Глубоко понимая важность устойчивых правил грамматики, опирающихся на общенародное употребление, Пушкин много способствовал дальнейшему совершенствованию грамматических правил литературного языка.

9

Пушкин блестяще завершает подготовительную работу не одного поколения русских писателей по совершенствованию и преобразованию русского литературного языка. В результате его деятельности русский литературный и народно-разговорный язык слились во всем существенном, составили прочное единство. <…>

Отпало схематическое деление литературной речи на три стиля. Вместе с тем отпала и обязательная, заранее данная связь каждого из этих стилей с определенными жанрами литературы. Литературный язык в связи с этим приобрел более стройный, единый, систематический характер. Ведь строгое разграничение определенных слов, выражений и отчасти грамматических форм по трем стилям было признаком известной «диалектной» дробности внутри самого литературного языка. Многие слова и выражения, а также отдельные грамматические формы, не освоенные в широком литературном употреблении, были специфической принадлежностью либо только «высокого», либо только «простого» слога. Последний, во всяком случае, представлялся консервативным защитникам этой системы чем-то вроде особого, не вполне литературного диалекта.

Видоизменение стилистической системы литературной речи не означало, конечно, устранения стилистических различий между отдельными элементами языка. Напротив, со времени Пушкина стилистические возможности литературного языка расширились. Со стороны стилистической литературная речь стала гораздо более многообразной.

Одним из важнейших условий допушкинской стилистики было требование стилистической однородности контекста. Если не считать немногих особых жанров (вроде героико-комической поэмы), в рамках одного художественного целого не могли соединяться формы языка разного стилистического характера. Такое соединение, правда, допускалось в «среднем слоге», но при этом с особой осторожностью, чтобы не соединить слов и выражений, стилистически заметно друг от друга отличающихся. После Пушкина открылись широкие и многообразные возможности для объединения в одном произведении слов и выражений разной стилистической окраски, что создало большую свободу для реалистической передачи различных ситуаций жизни и выявления отношения автора к действительности. Литературная речь, при всей характерной для нее правильности и обработанности, приобрела естественность, непринужденность разговорной речи, стала несравненно более общедоступной. Расширились и усложнились также стилистические возможности многих слов и выражений.

Одно и то же слово стало возможным употреблять в разных контекстах для выражения разных переживаний, с разными стилистическими оттенками. Так, простые слова и выражения разговорной речи уже не могли расцениваться после Пушкина как только материал для сниженной, грубоватой характеристики предметов и явлений. <…>

Со времени Пушкина литературный язык как наиболее совершенная и отточенная форма национальной русской речи приобретает особенно важное значение не только для всего русского народа, но и для других народов нашей страны, а также за пределами нашей родины. <…>