Деградация книжно-славянского типа языка в повествовательной литературе (вторая половина ХVII в. – ХVIII в.)

Во второй половине XVII в. книжно-славянский тип языка еще встречается в повествовательной литературе. Но его устойчивые обороты уже потеряли выразительность, ощущается его условность, статичность. К тому же книжно-славянский характер языка проявляется главным образом в грамматических и фонетических чертах (жд, щ, неполногласие, аорист и имперфект). Но лексика повествовательного произведения никак не может не обновляться.

Повесть о тверском Отроче монастыре

Повесть о тверском Отроче монастыре – легендарное повествование о женитьбе великого князя тверского Ярослава Ярославича (умер в 1271 г.) и об основании Тверского Отроча монастыря. Создана во 2-й пол. XVII в. и дошла до нас в 18 списках.

Композиция Повести полностью соответствует композиции повестей об основании монастырей: предыстория, объясняющая причину поставления монастыря; поиски места; знамение, указывающее на место для монастыря; расчистка места; строительство монастыря; сообщение о его процветании. Однако предыстория имеет абсолютно светский характер: о любви княжеского отрока Григория к дочери церковного причетника из села Едимонова красавице Ксении и о том, как в день свадьбы князь отнял невесту у своего любимца, а тот ушел от людей в лес и основал там монастырь (это не соответствует историческим фактам, известным по летописям). По сути, Повесть является развернутым этимологическим (народно-этимологическим) толкованием названия монастыря.

Язык Повести очень книжный ( Подробнее), но в основе сюжета лежит одна из сцен свадебного обряда – сцена «сымания свадебного отрока», герои повести – это персонажи, «чины» свадебного обряда (жених-князь; невеста-княгиня; «отрок», играющий в обряде роль ложного жениха; «бояре» из свадебного поезда, сопровождающие жениха и невесту), прикрепленные к реальным историческим фигурам. Влияние свадебного обряда сказывается и в использовании в Повести символики свадебных лирических песен (мотив охоты, символы птиц, сравнение жениха с гостем): в ту бо нощъ великий князь сонъ видѣлъ, якобы быти в полѣ на ловѣхъ и пускати своя соколы на птицы; егда же пусти великий князь любимаго своего сокола на птичье стадо, той же соколъ, все стадо птицъ разогнавъ, поималъ голубицу, красотою зѣло сияющу, паче злата; и увидѣ стадо лебедей на Волгѣ рекѣ, и тако повелѣ пустити вся своя птицы, соколы и ястребы, пусти же и сокола своего любимаго и поимаше много лебедей; Девица же рече отроку: «Не вели спѣшити ничемъ, да еще у меня будетъ гость незванной, а лучше всѣхъ и званных гостей».

В повести, по словам Д.С. Лихачева, «впервые в русской литературе конфликт перенесен из сферы мировой борьбы зла с добром в самую суть человеческой природы».

Повесть о Савве Грудцыне

Повесть о Савве Грудцыне – произведение, созданное неизвестным автором в 60-х или 70-х гг. XVII в. Стиль повести книжно-славянский, содержание «душеспасительное». По своим взглядам автор повести – консерватор, противник новых веяний «бунташного века». Но и сам автор невольно подчиняется духу времени и оказывается новатором – он смешивает жанровые схемы, использует неожиданность как художественный прием, изображает развитую любовную интригу. Некоторые исследователи даже считают эту оригинальную трактовку фаустовской темы продажи души дьяволу первым опытом русского романа ( Сюжет).

У Повести два основных жанровых прототипа – религиозная легенда и волшебная сказка, на основе их смешения автор создал принципиально новое произведение, наполнив его реальными историческими событиями и чертами живого быта первой половины XVII в. (описаны Смута, осада Смоленска 1632–1634 гг., реальные торговые пути, обучение делу молодого купеческого сына, набор в солдатские полки и т. д.). Упоминаются исторические лица: царь Михаил Федорович, бояре Шеин и Стрешнев, стольник Воронцов-Вельяминов, стрелецкий сотник Шилов. Причем в повести постоянно проходит тема прославления государства Московского ( Подробнее).

Автор часто использует книжные штампы и устойчивые обороты (ненавидяй же добра роду человечу супостат диавол, стрелою страха божия уязвлен, и елико замыслив сия и сотвори, скрывает злобу в сердце своем, уловлен бысть женскою лестию, нелепая словеса, лукаваго умышления, от великаго уныния и скорби), сравнения (яко лютая львица, яко змия хотяще яд свои изблевати на него, в кале блуда яко свиния валяющееся).

Но описывать современную реальность оказалось невозможно в рамках книжно-славянского типа языка. В повести встречается торговая терминология (струги с товаром, по купеческому делу, ради конския покупки, прибытки, лавка), очень много военной лексики (новобранных солдат, по его царского величества указу, воинский артикул, учения, солдатский набор, рота, полковник, команда, ратные люди, чин, стрелецким полкам в дополнку, стрелецкий сотник, поставлен в доме, гарматы, табары, вылазки, свальным боем, тыл показующе, караул).

Стиль повести представляет собой смешение книжно-славянских архаичных форм и слов с неологизмами, встречаются диалектные черты: В том же граде Орле бысть некто мещанин (новый общественно-политический термин) града того, именем и прослытием Бажен Второй, уже бо престаревся в летех, и знаем бяше во многих градех благондравнаго ради жития его, понеже и богат бе зело и попремногу знаем и дружен бе Саввину отцу Фоме Грудцыну…

Сказание об убиении Даниила Суздальского и о начале Москвы

Сказание об убиении Даниила Суздальского и о начале Москвы, судя по названию, должно быть историческим сказанием, связанным с агиографикой. Но начало чисто сказочное: И почему было Москвѣ царством быть, и хто то знал, что Москвѣ государством слыть? (рифма, перфект, -ть в инфинитивах). Были тут по Москвѣ-рекѣ села красные, хорошы боярина Кучка Стефана Ивановича. И бысть у Кучка боярина два сына красны, и не было столь хорошых во всей Руской земле. Из книжных элементов только бысть.

Но дальше идут аористы и причастия, инфинитив на -ти, неполногласия, церковнославянские штампы и некоторые другие черты книжно-славянского стиля. Например: уязви дьяволъ ея блудною похотью; предати злой смерти; Онѣ же злии, аки волцы лютии, напрасно хотя восхитити его; И почии нощь темну осенную до утрия; в сѣтованье и в печали, во скорби велицей; и смерть лютая ( Подробнее).

Когда доходит до конкретных фактов, средств книжно-славянского языка не хватает, и автор переходит на народный язык с диалектными особенностями, особенно в речи персонажей: Есть-де у насъ песъ-выжлец. И какъ князь Данило поежжает на грозные побоища против тотаровей и крымских людей и заказывает мнѣ поедучи: «Либо-де я от тотаровей или от крымских людей убит буду, или на поле случитце (аналогично переиначитце) мнѣ смерть безвѣстная, и в трупу человѣчье меня сыскать или опознать будет немошно (сочетание чн произносится как шн), или и в полонъ возмут жыва меня тотаровя, и которой дорогой в кою страну свезут меня жыва в свою землю, и ты пошли искать меня своих дворян с тем со псом выжлетом… Еще пример: Князь же добежав злѣ Оку-рѣку до перевоза, и нечево дати перевозчику перевозного, токмо с руки перстень злат. Перевозщикъ глаголаше: «Лихи-де вы люди оманчивы, како перевези за рѣку вас, и удете не заплатя перевознаго».

Традиция писать книги самого различного содержания на ученом церковнославянском языке держалась еще и в первые десятилетия XVIII в. Этой традиции придерживались и Леонтий Магницкий, издавший в 1703 г. «Арифметику, сиречь науку числительную», и составитель «Лексикона треязычного» Федор Поликарпов, и Феофан Прокопович, и др.

Вот какими стихами начинает Л. Магницкий свое напутствие молодому читателю «Арифметики»: Прiими юне премудрости цвѣты Разумныхъ наукъ обтицаѧ верты. Ариθмеiике любезно учисѧ, В ней разных правилъ и штукъ придержисѧ. Наряду с книжными чертами в цитате встречается новое немецкое заимствование штука.

Как можно заметить из приведенных примеров, отличия ученого церковнославянского языка от русского языка того же времени заключались не столько в лексике и словоупотреблении, сколько в стремлении авторов строго соблюдать все правила славянской грамматики (последовательно употребляются древние формы склонения и спряжения, аорист, имперфект, плюсквамперфект).

Литература на ученом церковнославянском языке обслуживала во второй половине XVII в. придворные круги, высшее духовенство, учебные заведения. Но для остального населения Московского государства – поместных дворян, купцов, посадских людей, сельского духовенства, – больший интерес представляла демократическая литература на языке, близком к деловым документам того времени, насыщенная народно-разговорными чертами речи.

Демократическая литература второй половины ХVII –

начала ХVIII в.

XVII век в русской истории – время постепенного освобождения человеческой личности, осознания ценности человеческой индивидуальности, развивается интерес к внутренней жизни человека. С середины XVII в. «душеполезное чтение» оттесняется на второй план историческими и бытовыми повестями, демократической сатирой, переводными рыцарскими романами, сборниками шуточных рассказов и анекдотов. Читают уже не для спасения души, а для развлечения.

Повесть о Фроле Скобееве

Повесть о Фроле Скобееве – плутовская новелла о ловком проходимце, созданная, вероятнее всего, в Петровское время (конец XVII или первые годы XVIII в.), но еще тесно связанная с предшествующей литературной традицией. В языковом отношении повести интересна тем, что книжно-славянские «украшения» уже не применяются, но новые художественные средства еще не разработаны. Используется сочетание делового стиля с экспрессивными средствами разговорной речи.

Автор ведет свой рассказ в бойком канцелярском стиле: В Новгородском уезде имелся дворенинъ Фролъ Скобеевъ. В том же Ноугородском уезде имелисъ вотчины столника Нардина-Нащокина, имеласъ дочъ Аннушка, которая жила в тех новгородских вотчинахъ (подчеркнуты канцеляризмы; выделен цветом лексический подхват, создающий цепное нанизывание, характерное для деловой письмености).

В повествовании множество новых слов и оборотов, преимущественно из делового языка: «Ну, плутъ, чем станешъ жить?» – «Изволишъ ты ведать обо мне: более нечим, что ходить за приказным деламъ». – «Перестанъ, плут, ходить за ябедою! И имения имеется, вотчина моя, в Синбирском уезде, которая по переписи состоит въ 300-х сот дворех. Справь, плут, за собою и живи постоянно».

Часто и привычно употребляются заимствования из западноевропейских языков: квартира (стал на квартире – приехал к себе на фатеру), реестр, персона (в значении «особа»), банкет, корета, кучер, лакейское платье, публикация и публика (в том же значении).

Стилистическая установка – отказ от словесной «красоты». Некие проблески книжно-славянского стиля можно найти только в эпизоде «покаяния» героя: «Милостивой государъ, столникъ первы! Отпусти виновнаго, яко раба, которой возымелъ пред вами дерзновение».

В синтаксисе много разговорных конструкций, особенно в репликах героев, причем автор индивидуализирует речь персонажей, отделяет их высказывания от авторских. Многие примеры свидетельствуют о нормализации разговорной речи, появлении речевого этикета. Например, обращения сестрица, братец, друг; использование глагола изволишь как проявление вежливости:

Потом столникъ Нардин-Нащокинъ поехал в манастырь к сестре своей, долгое время и не видит дочери своей, и спросил сестры своей: «Сестрица, что я не вижу Аннушки?» И сестра ему ответствовала: «Полно, братецъ, издиватся! Что мне делать, когда я бесчастна моим прошением к тебе? Просила ея прислать ко мне; знатно, что ты мне не изволишъ верить, а мне время таково нет, чтобъ послать по нея».

Фрол Скобеев – это типичная для XVII в. фигура. Его похождения датированы 1680 г., год спустя царь и бояре предали огню списки разрядных книг: отныне надлежало служить «без мест», путь к власти и богатству был открыт предприимчивым людям любого происхождения (таким, как Фрол Скобеев).

Сатира второй половины XVII в. – качественно новое явление в литературе Древней Руси. Ранее встречались лишь сатирические эпизоды (у летописцев, у Даниила Заточникаии др.). Но сатира как литературный жанр впервые появляется в посадской среде в период обострения ее недовольства властью, крепостническим гнетом и др. Борьба с традициями старого книжного языка ярче всего обнаруживается в пародии, которая была широко распространена в русской рукописной литературе конца XVII в. Пародировались литературные жанры, различные типы церковнославянского и делового языка. Так происходило семантическое обновление старых языковых форм и намечались пути демократической реформы литературной речи.

Повесть о Шемякином суде

Повесть о Шемякином суде – образец русской демократической сатиры (Подробнее). Соединение просторечной манеры с книжной создало индивидуальный стиль повести (разговорные элементы подчеркнуты, книжные выделены цветом).

В нѣкоихъ мѣстехъ живяше два брата, земледѣлцы, единъ богатъ, други убогъ. Богатый же ссужая много лѣтъ убогова и не може исполнити скудости его. По неколику времени прииде убоги к богатому просити лошеди, на чемъ ему себѣ дровъ привести… И егда даде ему лошадь, он же, вземь, нача у него хомута просити. И оскорбися на него братъ, нача поносити убожество его, глаголя: «И того у тебя нѣтъ, что своего хомута».

Рассказ о судебной процедуре полон реалий, воспроизводящих обстановку городского суда второй половины XVII в., и соответствующих терминов (бить челомъ; будетъ на него из города посылка, а не ити, ино будетъ ѣздъ приставом платить, Принесе же братъ его челобитную на него исковую, Попъ ста искати смерти сына своего, изыдоша исцы со отвhтчиком ис приказу, по судейскому указу и т. д.).

Повесть о Ерше Ершове сыне

Повесть о Ерше Ершове сыне была очень популярна: сохранилось более 20 вариантов повести (рукописных, лубочных и устных). После «великой разрухи» начала XVII в. воеводскому суду пришлось особенно много вести земельных тяжб, вызванных насильственными захватами земель (отчасти земли были брошены владельцами, на некоторые владельцы утеряли документы). Сила часто оказывалась на стороне тех, кто мог более щедро оплатить решение суда.

В старшей редакции повесть имеет заглавие «Список с судного дела, как тягался лещ с ершем о Ростовском озере и о реках». Действительно, автор имитирует судебные списки (протоколы заседаний суда), причем вся процедура суда точно выдерживается (Подробнее).

Хотя деловому стилю чужды тропы и другие словесные украшения, в пародии на судебные списки много экспрессивных элементов. Например, в челобитной приводится ряд оценочных слов: на щетинника на ябедника, на вора на разбойника, на ябедника на обманщика, на лихую, на раковые глаза, на вострые щетины, на худово недоброво человека.

Главный сатирический прием – ирония: Человек я доброй, знают меня на Москве князи и бояря и дети боярские, и головы стрелецкие, и дьяки и подьячие, и гости торговые, и земские люди (все сословия перечисляются), и весь мир во многих людях и городех, и едят меня в ухе с перцемь и шавфраномь и с уксусомь, и во всяких узорочиях, а поставляють меня перед собою чесно на блюдах, и многие люди с похмеля мною оправдиваютца.

Еще один пример, в котором ирония перерастает в небылицу (фольклорный жанр): И Ершь так говорил: «Господа, скажу я вам, были у меня пути и даные и всякие крепости на то Ростовское озеро. И грех ради моих в прошлых, господа мои, годех то Ростовское озеро горело с Ыльина дни да до Семеня дни летоначатьца, а гатить было в тое поры нечем, потому что старая солома придержалася, а новая солома в тое пору не поспела. Пути у меня и даные згорели». В повести множество и других фольклорных элементов (Подробнее).

«Калязинская челобитная»

«Калязинская челобитная» объединяет черты делового стиля (поскольку пародируется челобитная) и церковнославянские элементы (поскольку речь идет о монастыре). В «Калязинской челобитной» высмеивается монастырское пьянство, об этой проблеме писали в своих официальных донесениях и надзиратели за монастырским хозяйством.

Автор начинает традиционно для челобитных: Великому господину преосвященному архиепископу Симеону Тверскому и Кашинскому бьют челом богомольцы твои, Колязина монастыря крылошаня, черной дьякон Дамаско с товарыщами.

А затем иронически передает жалобы монахов на «лихого» архимандрита, который «казны не бережет, ладану и свеч много жжет, и тем, он, архимандрит, церковь запылил, кадилы закоптил, а нам, богомольцам твоим, выело очи, засадило горлы» (Подробнее).

Деловой язык представлен в произведении устойчивыми штампами и официальной терминологией: пожалуй нас, богомольцев своих; вели, государь, архимарита счесть в колоколах да в чепях весом, что он ис колокол много меди иззвонил и с чепей много железа перебил; и в той утерной казне отчот дать и свой милостивой указ учинить; безчестье немалое, жить неотходно, прибыль чинить, казне поруху учинил, по всем монастырем и кружалом смотр учинили, начальныя люди им приказали. Есть и церковно-канонические формулы: Живет он, архимарит, не гораздо, забыл страх божий и иноческое обещание.

Но автор «Калязинской челобитной» хорошо владеет и скоморошьим языком, использует рифмованную прибауточную речь. Например: «А нам, богомольцам твоим, и так не сладко: ретка да хрен, да чашник старец Ефрем»; «И он, архимарит, родом ростовец, а нравом поморец, умомо колмогорец, на хлеб на соль каргополец»; при «хорошем» архимандрите они будут «вино в чарки наливать да старое пиво допивать, а молодое затирать, и иное станем на дрожжи наливать, да тогда и к церкви пойдем, когда вино да пиво допьем».

«Азбука о голом и небогатом человеке»

Еще с XI в. в русской литературе был известен жанр «толковой азбуки» (в тексте которой каждая строка начинается с очередной буквы алфавита). «Азбука о голом и небогатом человеке» – пародия на такие азбуки, в ней рассказывается история москвича-посадского, обедневшего по типичным для XVII в. причинам: Отецъ мой и мати моя оставили мне имение были свое, да лихие люди всемъ завладели.

Часть названий букв прямо входит в текст: Азъ есми нагь; Добро бы онъ, человекъ, слово свое попомънилъ, и денегь мне дал; Земля моя пуста. Часть названий букв стоит в иной грамматической форме или используется однокоренное слово: Живу я, доброй молодец (живете), Покоя себѣ, своей бѣдности, не обретаю (покой), Твердъ животъ мой (твердо), Мыслию своею всево бы у себя много видель (мыслете). Остальные начала строк совпадают с названиями единиц алфавита только первыми буквами: Богъ душю мою ведаеть (буки), Ерычитца по брюху с великих недоетковъ (ы – еры); Ерзнул бы по лавке в старой аднорядкѣ или ерзнул бы за волком с собаками да не на чем (ер и ерь), Псы на милова не лают (пси), К сѣй бѣдности не умеють люди пристать (кси).

Стиль «Азбуки» скомороший, с рифмовкой, с просторечиями и, возможно, окказионализмами. При этом встречаются неожиданные вкрапления высокого стиля: Разум мой не осяжеть, животъ мой – не обрящеть своей бhдности, все на меня востали… а богь не выдасть – и свинья не сьесть! (народная поговорка). Или: Азъ есми нагь, нагъ и босъ, голоденъ и холоден, сьести нечаво (высокое начало, потом ступенчатое снижение).

«Служба кабаку»

В «Службе кабаку», пародируя церковную службу («малую» и «великую» вечерни) и житие мученика, автор изображает судьбу постепенно пропивающегося пьяницы (Подробнее). Если вся предшествующая литература угрожала пьянице адскими мучениями после смерти, то автор XVII в. предостерегает его от кабака потому, что в жизни его ждет полное разорение.

В языке этой пародии-сатиры, с одной стороны, находит отражение книжная славянская терминология (много слов с суффиксами –тель) и фразеология церковных служб и песнопений, формы аориста (погибе, лишихся), церковнославянские формы звательного падежа (кабаче непотребне, истощителю), падежные формы с чередованием заднеязычных (в человеце, в велицеи) (Подробнее).

Но метафоры и перифразы в «Службе» отнюдь не книжные: «в тюрьму вселился еси, и тамо сущую мзду трудов своих прием – ожерелье в три молоты стегано, перстень бурмитской на обе руки наложил еси, и нозе свои во кладе утверди» (ошейник, кандалы, колодки).

Очень ярко и широко в языке «Службы кабаку» обнаруживается живая народная речь, причем с севернорусскими диалектизмами (например: на корчме испити лохом; уляпался; с радением бажите, т. е. желаете, требуете; стряпаете около его, что черт у слуды; в мошне ни пула и т. п.). Много народных поговорок, загадок, нередко рифмованных, например: был со всем, а стал ни с чем; когда сором, ты закройся перстом; было да сплыло; люди в рот, а ты глот; крапива кто ее ни возьмет, тот руки ожжет и т. д.

Пародирование церковных песнопений проведено с большим уменьем, и оригиналы отдельных частей «Службы кабаку» узнаются без труда. Иногда автор близко повторяет начало церковной песни, продолжая свободно развивать затем свою тему, например: Ныне отпущаеши (часть всенощной) с печи мене, раба своего еще на кабак по вино и по мед и по пиво, по глаголу вашему с миром, яко видеста очи моя тамо много пьющих и пьяных, «Егда славнии человеци, в животех искуснии, в разуме за уныние хмелем обвеселяхуся, тогда егда во многие дни се твориша, питием омрачаху свои сущии разум...» (ср. церковную песнь: «Егда славнии ученицы на умовении вечери просвещахуся, тогда Июда злочестивый сребролюбия недугом омрачашеся...») (Подробнее).

Фиксация на письме произведений устного народного творчества

Как уже было сказано выше, в сатирические произведения конца XVII – начала XVIII в. попало множество фольклорных элементов. В этом отношении характерен и язык пародий-лечебников, отражающих манеру народных сказок-небылиц (Подробнее).

«Повесть о Горе и Злосчастии» («Как горе-злосчастие довело молотца во иноческiй чинъ») имеет форму народного былинного стиха, хотя сюжет ее традиционно-книжный (Подробнее).

В XVII в. начинается и непосредственная фиксация произведений устного народного творчества. Старейшей фольклорной записью является запись шести исторических песен, сделанная в Москве в 1619 г. для англичанина Ричарда Джемса. Ко второй половине XVII в. относятся довольно многочисленные сборники пословиц, один из которых был издан П.К. Симони в 1899 г. под заглавием «Повести или пословицы всенароднейшие по алфавиту». Например: «Ахъ да рукою махъ, и на том реки не переехать»; «Азь пью квасъ, а кали вижу пиво, и не про(й)ду ево мимо»; «Азъ буки веди страшит что медведи» «Артамоны едят лимоны, а мы молодцы едим огурцы»; «Без денег в город – сам себе ворог»; «Не надейся попадья на попа, имей своего казака» и др. Здесь народная мудрость и народная речь сохранены без каких-либо изменений.

Однако «устранение всяких препятствий» для развития русского народно-разговорного языка в качестве языка литературного, «закрепление его в литературе» в XVII в. не смогло произойти. Даже в начале XVIII в. средневековое многоязычие еще не было преодолено, контуры национального русского языка лишь обозначились. Подлинное закрепление русского народно-разговорного языка в литературе происходит в эпоху А.С. Пушкина.