А

А.М. Камчатнов

САКРАЛЬНЫЙ СЛАВЯНСКИЙ ЯЗЫК В ЦЕРКВИ И КУЛЬТУРЕ

Современное обновленчество – протестантизм «восточного обряда». – М., 1996. http://www.philology.ru/linguistics2/kamchatnov-96.htm

Догматических и канонических запретов на богослужение на родном языке в Православной Церкви не существует, поэтому нет ничего непозволительного в том, чтобы перевести богослужение и на русский язык. Однако, хотя «все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но не все назидает» (1Кор. 10: 23). Эти апостольские слова вынуждают нас задуматься над всеми духовными последствиями такого перехода.

Великий русский ученый М.В. Ломоносов, наверное, первым всерьез задумался над ролью славянского языка в русской культуре. В знаменитом Предисловии «О пользе книг церьковных в российском языке» он оценивает эту роль как весьма благодетельную: благодаря славянскому языку было обеспечено единство русского языка и русской культуры.

Во-первых, славянский язык замедлил процессы диалектной дифференциации русского языка, благодаря чему «народ Российский, по великому пространству обитающий, не взирая на дальное расстояние, говорит повсюду вразумительным друг другу языком в городах и селах». Упразднение славянского языка как богослужебного приведет к тому, что вместо одного русского языка в богослужении появятся рязанский, костромской, псковский и т. д. богослужебные языки.

Во-вторых, славянский язык замедлил процессы исторического развития русского языка, благодаря чему «российский язык от Владимирова до нынешняго веку, больше семи сот лет, не столько отменился, чтобы стараго разуметь не можно было». Славянский язык был исторической памятью русской культуры, объединял поколения верующих в одной молитве, воспитывал чувство Родины. Есть такое понятие: намоленная икона; перед такой иконой тысячи и тысячи верующих многих поколений возносили благодарения, каялись в грехах, изливали просьбы. Об уничтожении таких намоленных святынь всегда особенно скорбит православное сердце. Таким же намоленным является и славянский язык. Упразднение славянского языка не повлечет ли за собой воспитание космополитических манкуртов, воспринимающих русскую землю не как святую землю, землю святых и мучеников, а как землю, пригодную лишь для коммунистических или демократических экспериментов?

Развивая идеи М.В. Ломоносова, нужно сказать следующее. Чтение рассуждений о. Александра Борисова о языке богослужения в книге «Побелевшие нивы» показывает, что он не отдает себе отчета о предпосылках своего сознания. Едва ли он сам догадывается, что в основе его рассуждений лежит теория об условности, конвенциальности языкового знака. Эта теория широко распространилась по всему свету и стала в буквальном смысле слова предрассудком массового интеллигентского сознания под влиянием лингвистического учения швейцарского языковеда Ф. де Соссюра, который в свою очередь опирался на философию Л. Витгенштейна. Это философское учение явилось плодом протестантского богословия, которое психологизировало все духовные, интеллектуальные и языковые явления. В результате установилось поверхностное понимание языка как чего-то внешнего и почти произвольного по отношению к мысли и духу, как внешней их словесной одежде, которая может быть той или другой.

Православная же теория утверждает онтологический статус языка: «Въ началѣ бѣ Слово, и Слово бѣ къ Богу, и Богъ бѣ слово (Ин. 1: 1). ... Славянский язык есть словесная икона, «иконописцем» коей является Дух Святой. На это можно возразить: если Дух дышит, где хочет, то почему же Он не может дышать и в русском языке? На это возражение можно ответить так: так уж сложилось в Предании Русской Православной Церкви, так уж устроено наше языковое сознание, о чем писал почти 200 лет назад А.С. Шишков: когда, пишет он, я слышу: «Се, Женихъ грядетъ въ полунощи», – то я вижу Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа; когда же я слышу: «Вонъ женихъ идетъ въ полночь», – то я никакого Христа тут не вижу.

Значит ли сказанное, что славянский язык является сакральным языком? Осуждение трехъязычной ереси означает, строго говоря, только лишь то, что нет и не может быть ограничения на количество языков, способных выразить Богооткровенную истину. Но язык, действительно ее выразивший, тем самым становится священным. И надо сказать, что такие языки всегда в большей или меньшей степени отличаются от разговорного языка народа. <…>

Всякий кто основательно изучал историю русского литературного языка, знает, что он возник благодаря тому, что к благородному божественному корню славянского языка был привит дичок русского слова, которое, однако, было «и собственным своим достатком велико» (Ломоносов). Славянский язык – лоза, а русский литературный язык – ветвь; привитая к лозе, эта ветвь дала обильные плоды древней и новой классической русской литературы. Велик и могуч язык русской литературы, но не надо забывать, что велик и могуч он благодаря своему корню.

Декретом Ленина церковнославянский язык перестал быть предметом школьного обучения. Выросли поколения, не знающие этого языка. <…>

Отсечение славянского языка изменило языковую ситуацию в целом: исчез священный язык, – и изменилась иерархия языковых ценностей, сместились все акценты и пропорции. То, что раньше гнездилось в языковом подполье и боялось выйти на свет, теперь нагло лезет в глаза и уши: нет священного – и нечего больше стыдиться. Примеры этого бесовского разгула у всех на виду и слуху: омерзительная матерная брань стала обычным явлением не только на улице, но и в литературе. Самое главное и самое ужасное заключается в том, что эта брань, сальный юмор, похабные анекдоты, всевозможные жаргоны, наглое похохатывание над всем и вся – все это стремится стать нормой языкового употребления. Время от времени ревнители чистоты русского языка пытаются бороться с этой языковой грязью, но почти всегда безуспешно: ветвь, отсеченная от лозы, хиреет и дичает. Вместо великого и могучего русского языка у нас постепенно образовался убогий «совковый» новояз, шедеврами которого можно наслаждаться, открыв номер «Московского комсомольца» и тому подобных изданий.

Теперь нужно с горечью сказать о том, что в Русской Православной Церкви находятся священники, упраздняющие славянский язык и в богослужении. Славянский язык лишается своего последнего убежища – храма. Воистину, дело Ленина, усилиями таких священнослужителей, живет и побеждает. Рассмотрим основной и единственный аргумент сторонников такого нововведения: славянский язык непонятен! Не подлежит сомнению, что этот аргумент является выражением буржуазного, мещанского требования: сделайте мне удобно! Непонятность славянского языка по большей части мнимая, и сетования на его непонятность изобличают в христианине ленивого раба, не пожелавшего приложить и малого усилия для того, чтобы приобрести сокровище.

Однако нельзя признать и того, что язык славянского перевода абсолютно безупречен. Изучение истории славянского перевода Св. Писания показывает, как много усилий прилагали древнеславянские переводчики и редакторы к тому, чтобы сделать славянский текст максимально выразительным и близким оригиналу. Но они же, увы, нередко жертвовали духом ради буквы, затемняли смысл Писания. <…>

На основании сказанного можно сделать следующие выводы:

1) славянский язык есть словесная икона; он должен быть признан такой же местночтимой святыней Русской Православной Церкви, как многие храмы и иконы;

2) почитание славянского языка должно быть правилом Русской Православной Церкви; догматические основания для такого почитания, в сущности, те же, что и для иконопочитания; <…>

3) должно быть продолжено научное исследование истории славянской Библии и ее критическое издание для обоснованных предложений по усовершенствованию языка перевода;

4) необходимо расширить издание книг на славянском языке, причем издавать их нужно с лингвистическими комментариями, но без параллельного перевода (кроме учебных текстов), печатая их кириллицей, а не гражданским шрифтом (славянские тексты, набранные «гражданкой», производят такое же впечатление, какое производил бы иконостас, в котором вместо икон – их черно-белые фотокопии).