Начальный этап формирования русского национального языка (вторая половина ХVII в. – ХVIII в.)

Три исторических момента формирования нации:

– государственное сплочение территорий с населением, говорящим на одном языке (такое сплочение осуществляется уже в XVI в. и окончательно закрепляется к XVII в., экономические связи между русскими областями становятся главной предпосылкой образования русской нации);

– устранение препятствий в развитии языка,

–закрепление его в литературе.

В национальный период в языке прекращается дальнейшее диалектное членение. В деловом языке к этому времени были устранены резкие диалектальные отличия между Новгородом и Москвой, новые диалектные группы не появляются. Наоборот, распространяются смешанные, переходные говоры, которые охватывают все новые территории, осваиваемые в эту эпоху: Сибирь, Дальний Восток.

Тенденция к общенародности тесно связана с нормализацией: единый, единообразный язык – это язык нормированный. В XVII в. устанавливаются фонологические нормы общерусского государственного языка:

– аканье,

– различение звуков ѣ и е под ударением,

– устраняется чередование г/з, х/с, к/ц в формах склонения (ср. в грамотах XVI в.: по сроцѣ на нашем человѣцѣ, по дензѣ, при недрузѣ, в послусех и т. п.),

– севернорусская система консонантизма: отсутствие перехода в и л в у, произнесение в в окончании –ого и др. (но без цоканья).

Окончательно укореняется ряд грамматических явлений, широко распространенных в живой народной речи:

– окончания -ам (-ям), -ами (-ями), -ах (-ях) во всех склонениях,

– формы множественного числа на -ья типа друзья, князья, сыновья, деревья, каменья и т. п.,

– категория одушевленности для существительных любого рода (раньше особое окончание винительного падежа было только у названий лиц мужского пола),

– исчезает система присоединительного счета (ср., например, в актах XVI в.: на тысечу и на триста и на шестьдесят и на четыре рубли; сто тысячь и семь тысячь и шестьсот и сорок и четыре денги отоманские и т. п.),

– выходят из употребления энклитические формы личных местоимений: ми, ти, мя, тя и т. п.

В орфографии может быть разнобой и в XVIII в., но лексика в деловых документах уже XVII в. употребляется одна и та же. Например, слова указ, штраф, инструкция, контора, жалование, канцелярия, писец, приказный, прошение, рапортовать. В Воронежских ревизских сказках (перепись населения) встречаются написания подшпорт, почпорт, пошпорт: это новое заимствование из немецкого, оно еще плохо освоено, но употребляется в деловых документах уже регулярно. Ошибки, отражающие живую разговорную речь, в основном обнаруживаются в текстах со свободным содержанием: челобитных, явках, отписках, допросных речах и грамотках, – а в рукописях с более строгим формуляром (порядных, кабальных) ограниченны.

Таким образом, к концу XVII в. устанавливаются многие из тех явлений, которые характеризуют грамматическую систему русского литературного языка XVIII–XIX вв.

Правление Алексея Михайловича (1645–1676) как переломный момент в развитии русского литературного языка

Эпоха правления Алексея Михайловича (Портрет) ознаменована несколькими тенденциями и событиями, важными как для укрепления государственности, так и для развития русского литературного языка:

– укрепление самодержавной власти, бюрократизация системы управления (Подробнее),

– поддержка купцов, защита их от иностранных конкурентов,

– приглашение иностранных специалистов, создание полков «иноземного строя» (Подробнее).

– церковная реформа (с 1652 г., патриарх Никон) (Подробнее),

– объединение Украины с Россией (1654), война с Речью Посполитой (Подробнее),

– распространение «политеса с манеру польского» (европейская одежда, мебель, танцы, галантное обращение и др.),

– рукописные “Куранты” при Посольском приказе со второй половины XVII в.; они, конечно, не распространялись среди широких масс, но это первые шаги в публицистике;

– первый русский придворный театр (Подробнее).

Заимствования из европейских языков необходимы для расширения семантической базы формирующегося национального языка, они противопоставляют народный, светский язык в церковно-книжному. Процесс заимствования сопровождается процессом отбора чужих слов. Например, церковнославянский язык XVII в. в переводе «Великого Зерцала» насыщен польскими и латинскими выражениями (кроль, поета, урина и т. п.), но в позднейших списках они заменяются глоссами (к секутором, сиречь прикащиком; авватися, сиречь начальная мати...; дробина, сиречь лествица небесная) или русскими и старославянскими словами (гай – лес, кокош – петел и др.).

Переход к национальному периоду в развитии литературного языка проявляется в господствующей с XVII в. тенденции к сближению между письменным языком и разговорной речью.

Книжно-славянский тип литературного языка

В связи с польско-латинским влиянием и все большим распространением в письменности разговорных элементов сторонники высокого, книжного варианта литературного языка (по сути церковнославянского) стараются защитить его от угрозы искажения или исчезновения. В литературе монашества и боярства усиливается риторическое «плетение словес» (ср. сложения адоплетенный, тельцолияние – Епифаний Славинецкий; всевидомиротворокружная – Карион Истомин и т. п.), возрождаются традиции византийского витийства (культ греческого языка в школе Епифания Славинецкого, братья Лихуды). Увеличилось количество грецизмов, фраз, составленных по византийскому образцу, запутанных синтаксических конструкций, используется множественное число среднего рода прилагательных в роли прямого объекта (сотвори злая), одиночное отрицание (ср. ничтоже сумняшеся; у К. Истомина: хотя внутрь никто видел живо тело).

Латинский язык вызывает у сторонников традиционного книжно-славянского (эллино-славянского) языка буквально бешенство: козлище инородное, «греческая же письмена и словенская, яко овча с материю»; «таково бо латинское учение прелестно, яко нож медом намазанный». «И свой народ, начен от благородных до простых и самых, глаголю, поселян, услышавше учение греческое, возрадуются и похвалят… Аще же услышится в народе, паче же в простаках, латинское учение, не вем, коего блага надеятися, точию, избави боже, всякия противности».

Однако переводы с греческого в XVII в. вообще не имели успеха среди читателей и дошли до нас в ограниченном числе списков, часто только в автографах переводчиков. За пределами исправления славянского текста священного писания, богослужебных книг и религиозно-учительной литературы греческое влияние на литературу Московской Руси XVII в. не было сильным. Книжно-славянский тип сохраняет господствующее положение только в церковно-религиозной литературе (особенно в житиях).

Литература «русского барокко»

В XVII в под сильным украинским и белорусским влиянием в Москве сформировалась литература «русского барокко»: эпистолярная и ораторская проза, вирши и драматургия. Симеон Полоцкий (Портрет) и Феофан Прокопович, переехавшие в Москву, были воспитанниками Киево-Могилянской коллегии.

Деятельность киевских ученых в Москве была направлена на исправление и улучшение церковнославянского языка, а не на его уничтожение в угоду латинскому. Происходит сближение «восточного» и «западного» вариантов.

Латинизмам ищут славянские соответствия. Например, в «Физике» Аристотеля: actu – действо, affectio – страсть, composito – сложение, continuum – целое, essentia – сущность, modus – наклонение, subiektum – подлежащее, substanti – существо.

В это время изменяется произношение г в церковном обиходе, противопоставляются «ять» и е, причем «ять» часто рифмуется с и: лиху – утеху, в мире – в вере (Кантемир в подражание Феофану Прокоповичу). Распространилось среди высшего духовенства и знати увлечение киевским «гласоломательным» пением и киевскими певчими, отсюда и изменения в церковном произношении.

Язык «русского барокко» нельзя отождествлять с книжно-славянским типом древнерусского языка, хотя у них есть общие черты:

– сложность синтаксиса,

– метафорические словосочетания и перифразы (тьма греховная, мрак греха, узы смертныя, плод чрева Мариина),

– сложения (правоверный, преблагословенна, многолетствовати, всемрачным, славословие),

– отвлеченная лексика (светлость, естество, врачевство, радение),

– архаизмы и церковнославянизмы (днесь, сладце, древле, купно, аз, еже, глад, здрав, пещера, хощет, жажда), в том числе грамматические (бысть, бяше, даждь, царю велий, мя, царь всея твари, в небеси – рядом в небе, инаго, вышниих, аггели, солнца мысленна),

– отсылки к Святому писанию: Самсон и Далила, закон иудейский, со жезлом Давид, Может ли верблюд пролезть сквозь игольное ушко.

Но стиль гораздо проще, чем «плетение словес». Лишь изредка встречаются тавтологии и повторы типа: Чюдное чадо чюдне ся раждает – невещественный веществен бывает. Творец всея твари во плоть облечеся, Сын Божии – сын девы наречеся.

Новые явления:

– латинизмы, украинизмы и белорусизмы;

– антично-мифологические слова (наследие Ренессанса); например, в стихах Симеона Полоцкого встречаются Зевс, Олимп высокий, Бахус, Харон, Леды два сына (Кастор и Полидевк, ставшие созвездием Близнецов), Арахна, Вулкан, фурии; Дорида, жена Нерея, нимф родив и др.;

– отсылки к античной философии, западноевропейским рыцарским романам: диалектика достойного Платона, Артур король, Готфрид (герои легендарных сказаний о рыцарях; Готфрид Бульонский);

– синтаксис гораздо проще, прозрачнее, а в стихах вообще довольно однообразен: такты совпадают со строками, большинство строк заканчиваются глаголами (в спрягаемых или причастных формах).

До сих пор в Московской Руси из поэзии были известны лишь духовные стихи, псалмы и фольклорные произведения. И вдруг благодаря Симеону Полоцкому, Феофану Прокоповичу и другим переехавшим в Москву книжникам появляется изысканная светская поэзия, глубокие философские вирши с четкой структурой, хорошо ритмически организованные. Мало того – в моде были стихотворения в виде различных фигур: звезды, сердца, креста и др.

Наиболее разнообразно представлен ученый церковнославянский язык в произведениях Симеона Полоцкого, уроженца Белоруссии, питомца Киевской академии, с 1660-х годов отдавшего свой талант Московскому государству (Подробнее). Им была создана в Москве целая школа ученых, поэтов и писателей, продолжавших дело своего учителя в последние десятилетия XVII в. и в начале XVIII в. (Подробнее).

Язык протопопа Аввакума

С наибольшей силой проявились новые тенденции развития книжного языка в творчестве протопопа Аввакума ( Подробнее). Отстаивая дониконовские старые обряды, он защищал тот извод церковнославянского письменного языка, который был принят в Московском государстве XVI – начала XVII в., но вместе с тем во всех своих произведениях смело смешивал этот старинный книжный язык с живым просторечием и северновеликорусской диалектной речью. Язык и стиль произведений протопопа Аввакума столь же противоречивы, как и все его творчество в целом.

Искренность чувств – вот самое важное для Аввакума. «Красноглаголание» губит «разум», то есть смысл речи. «Я ведь не богослов, – что на ум попало, я тебе то и говорю» ( Подробнее).

Авакум свободно владеет стилем извития или плетения словес ( Подробнее), но «Житие» написано иначе, свой стиль просторечия Аввакум называет вяканьем: «Ну, старецъ, моево вяканья много веть ты слышалъ!».

Ни один из писателей русского средневековья не писал столько о своих переживаниях, как Аввакум. Он подробно отмечает все внешние проявления чувств: ноги задрожали, сердце озябло, плакався пред образом Господним, яко и очи опухли. В его произведениях много эмоциональной лексики, причем смешивается традиционная книжная и народная ( Подробнее).

Таким образом, накануне петровских реформ традиционный литературно-письменный язык даже в произведениях наиболее стойких и убежденных противников никоновских церковных новшеств смешивается с народным просторечием и диалектной речью, черпая в них возможности развития.