Стремление к народности, к использованию живых разговорных элементов наблюдается не только в творчестве разночинцев. Так, М.Ю. Лермонтов еще в юности (в 1830 г.) записал в дневнике: «...Если захочу вдаться в поэзию народную, то, верно, нигде больше не буду ее искать, как в песнях народных. Как жалко, что у меня была мамушкой немка, а не русская – и я не слыхал сказок народных: в них, верно, больше поэзии, чем во всей французской словесности». Позже он основательно изучил сборник былин Кирши Данилова и другие публикации фольклора, работая над «Песней про купца Калашникова...»

Тенденция к простоте и народности языка у М.Ю. Лермонтова хорошо видна, если сравнить стихотворения «Бородино» (1837 г.) и первоначальный юношеский набросок «Поле Бородина» (1831 г.). В последнем рассказчик, простой русский солдат, произносит пышные романтические тирады:

Брат, слушай песню непогоды,

Она дика, как песнь свободы!

Что Чесма, Рымник и Полтава

Я, вспомня, леденею весь,

Там души волновала слава,

Отчаяние было здесь.

В стихотворении «Бородино» мы слышим солдатское просторечие и простонародный язык:

У наших ушки на макушке

Чуть утро осветило пушки

И леса синие верхушки –

Французы тут как тут

Забил заряд я в пушку туго

И думал угощу я друга

Постой-ка, брат мусью!

Как и для А.С. Пушкина, для М.Ю. Лермонтова богатства живой разговорной речи стали источником усовершенствования русского литературного языка, усиления реалистичности описаний. Н.В. Гоголь сказал о М.Ю. Лермонтове: «Никто еще не писал у нас такой правильной, прекрасной и благоуханной прозой. Тут видно больше углубленья в действительность жизни – готовился будущий великий живописец русского быта». Еще большее восхищение от стиля лермонтовской прозы испытывал А.П. Чехов: «Я не знаю языка лучше, чем у Лермонтова. Я бы так сделал: взял его рассказ и разбирал бы, как разбирают в школах – по предложениям, по частям предложения... Так бы и учился писать».

Надо сказать, что в 30–40-е годы XIX в. не только продолжали появляться, но и пользовались громадной популярностью романтические произведения, написанные напыщенным и цветистым слогом. А.А. Бестужев-Марлинский в прозе, В.Г. Бенедиктов в стихах, Н.В. Кукольник в драматургии были любимцами публики, многие ставили их стиль выше пушкинского. Например, А.А. Бестужев-Марлинский в «Романе в семи письмах» использует такие метафоры и перифразы: «Зачем, например, не похож я… на товарища моего Форста, который набожно вдыхает в себя флегму предков из наследственной трубки…», «доколе бьется в моей груди маятник жизни»; «Но я из зависти разорвал венок ее счастия…»; «Но я не люблю павлиниться чужими чувствами, я ненавижу все воздушные комплименты, на розовом масле замешенные, все эти мгновенные следы людского ничтожества».

Писатели-реалисты боролись с напыщенной ложноромантической фразеологией. Так, И.А. Гончаров в «Обыкновенной истории» показывает столкновение между носителями напыщенно-романтической и деловой (реалистической) речи –Александром Адуевым и его дядюшкой Петром Ивановичем Адуевым. Александр все время говорит на «диком» романтическом языке:

– Меня влекло какое-то неодолимое стремление, жажда благородной деятельности; во мне кипело желание уяснить и осуществить...

Петр Иванович приподнялся немного с дивана, вынул изо рта сигару и навострил уши.

– Осуществить те надежды, которые толпились...

– Не пишешь ли ты стихов? – вдруг спросил Петр Иванович.

– И прозой, дядюшка; прикажете принести?

– Нет, нет!.. после когда-нибудь; я так только спросил.

– А что?

– Да ты так говоришь...

– Разве нехорошо?

– Нет, – может быть, очень хорошо, да дико.

Вернуться к тексту лекции