Р. М. Цейтлин пишет, что «в лексике старославянских памятников в значительном количестве случаев наблюдается избыточность дублетов (и вариантов)», что не только свидетельствует «о богатстве выразительных возможностей первого славянского книжного языка, но и является одновременно показателем такого состояния языка, в котором нормы словоупотребления еще не сложились» [с. 286]. Такие слова отчасти производились, а не воспроизводились. Например, переводчик «Хроники» Георгия Амортола переводит астрономия как звездозаконие и звездозаконствие, употребляет слова идолобесие, идолобесование, идолобесовьствие.

В «Повести временных лет» (Лаврентьевский список) 80 пар однокоренных синонимов с разными суффиксами, а в «Мериле праведном» (памятник конца XIII в., ранний список сер. XIV в.) – 250. Примеры из «Мерила»: блужение несть бракъ, на том же листе блудъ не бракъ есть; завѣтъ – завѣщание, въпросъ – въпрошение, поругъ – поругание, судъ – сужение, съборъ – събрание и под. Но в художественной литературе таких случаев мало. В «Слове о полку Игореве» 5 (буесть – буйство, дѣвица – дѣвка, жалоба – жалощи, животъ – жизнь, сокольць – соколичь), в «Повести о разорении Рязани Батыем» 3 (молитва – моление, посолъ – посолникъ, утѣха – утѣшение), в «Молении Даниила Заточника» 1 (животъ – житие), в «Поучении Владимира Мономаха» и «Задонщине» нет вообще. То есть они воспринимаются не как художественное, а именно как стилистическое средство.

Параллельное употребление русских и старославянских слов создают стилистическое многообразие. Например, в «Повести временных лет» высокий стиль: «нача ставити по градомъ церкви и попы, и люди на крещенье приводити по всhм градомъ и селомъ»; там же разговорное изложение: «и рече Давидъ Святополку: видиши ли не помнить тебе ходя в твоею руку, аще ти отидеть в свою волость, да узришь, аще ти не заиметь городовъ твоихъ». В сочинениях Владимира Мономаха на 35 полногласных форм приходится 27 неполногласных.

Л. П. Клименко подсчитал количество слов с русскими и старославянскими рефлексами dj в древнерусском языке: из более чем 1200 слов 70,4 % ж, 29,6 % жд. Только треть слов (29,8 %, 182 слова) употребляются параллельно: насажати – насаждати, межа – межда, прѣжь – прѣждь. Среди русских слов не имеют пары больше половины (55,5 %), среди старославянизмов только 14,6 %, то есть большая часть старославянизмов были синонимами / дублетами, использовались как стилистическое средство или были избыточны.

Такое положение наблюдается не только в лексике. Параллельно употребляются суффиксы деепричастий с щ и с ч, нечленные формы на ы и на а (веды – рус. веда), нестяженные и стяженные формы имперфекта. В мягком варианте некоторых склонений старославянскому ѧ в русском соответствовало ѣ: еѧ – еѣ, новыѧ – новоѣ. В области синтаксиса для создания высокого стиля используются «дательный самостоятельный», греческий «винительный с инфинитивом», развитая система подчинения.

Н.С. Трубецкой отмечает, что «ни один из этих больших литературных языков Европы не совпадает вполне ни с каким живым народным говором». «Дело в том, что назначение настоящего литературного языка совершенно отлично от назначения народного говора. Настоящий литературный язык является орудием духовной культуры и предназначается для разработки, развития и углубления не только изящной литературы в собственном смысле слова, но и научной, философской, религиозной и политической мысли. Для этих целей ему приходится иметь совершенно иной словарь и иной синтаксис, чем те, которыми довольствуются народные говоры» [Трубецкой, Н.С. Общеславянский элемент в русской культуре / Н. С. Трубецкой // Трубецкой, Н.С. История. Язык. Культура. – М., 1995. – С. 7–45]. При своем формировании «литературному языку приходится сочинять массу новых слов и вырабатывать особые синтаксические обороты. Все это, по существу, является насилованием и коверканьем народного говора, лежащего в основе данного литературного языка, и чем эта народная основа сильнее чувствуется, яснее проступает наружу, тем интенсивнее становится ощущение насилования и коверканья – а это ощущение, разумеется, мешает свободному пользованию литературным языком» [там же]. Ассоциативная связь новых слов (чисто литературных) с родственными просторечными сохраняется, и это мешает воспринимать новые слова в «литературном» значении. «В силу всего этого для литературного языка всегда крайне невыгодно быть слишком близким к какому-нибудь определенному современному народному говору, и при естественном развитии всякий литературный язык стремится эмансипироваться от неудобного и невыгодного родства с народным говором» [там же]. Таким образом, старославянские элементы в древнерусском литературном языке послужили готовым «литературным» материалом, обособленным от народного просторечия. Древнерусский литературный язык получил в готовом виде книжные стилистические ресурсы.

Вернуться к тексту лекции