Н

Н.И. Толстой

SLAVIA ORTHODOXA И SLAVIA LATINA – ОБЩЕЕ И РАЗЛИЧНОЕ В ЛИТЕРАТУРНО-ЯЗЫКОВОЙ СИТУАЦИИ (опыт предварительной оценки)

ВЯ. – 1997. – № 2. – С. 16–23.

Более ста лет тому назад, в 1892 году, в Варшаве вышла двухтомная книга известного в свое время русского филолога Антона Семеновича Будиловича «Общеславянский язык в ряду других общих языков древней и новой Европы» [Будилович 1892]1. ... По его определению, «самое главное преимущество языка церковнославянского заключается в возможности его культурной роли в истории славянства, которую можно сравнить с ролью не готского языка в судьбах германизма, а скорее – средневековой латыни в жизни романских народов и языков» [Будилович 1892, II: 27]. …

Феномен церковнославянского, или древнеславянского. литературного языка заключается в том, что он с самого начала замышлялся и создавался как язык сакральный, богослужебный, обращенный к Богу, во-первых, и как язык общеславянский, предназначенный для всех славян, во-вторых. Главенствующая сакральная функция делала церковнославянский (старославянский) язык схожим с латинским и греческим языком византийского образца, а также с готским языком. Однако функциональное сходство с латинским и греческим сочеталось с существенным историческим различием: оба упомянутых сакральных языка уже имели и христианскую традицию, и свою длительную многовековую историю в виде культурных языков античного периода. Церковнославянский язык, так же как и готский, ни той, ни другой традиции не имел, и потому, возникая, во многом, особенно в синтаксисе и лексике, он опирался на греческую традицию, греческий образец. К этому образцу в античные времена прибегали и ранние латинские авторы, о нем вспомнили и в эпоху Ренессанса, хотя в этих случаях дело касалось другого – античного греческого языка.

В эпоху создания старославянского языка, в пору моравской кирилло-мефодиевской миссии, в Европе, в романо-германском этническом и культурном мире господствовала латынь, а в византийских пределах – греческий, хотя византийская имперская традиция допускала богослужение и книжность и на других языках. Именно в условиях византийской толерантности возник стараниями и подвигом равноапостольных солунских братьев старославянский язык, подобно тому как пятью веками раньше в близких условиях был создан готский книжный язык и известный перевод Священного Писания для готов. Однако функционирование готского сакрального языка, хотя и длилось несколько веков, охватывало лишь одну из южных ветвей германского племени и было к тому же связано с арианством – относительно локальным и со временем затухшим отклонением («ересью») от ортодоксального христианства, усугублявшим замкнутость готского языка.

Кирилл и Мефодий ставили задачу создания и распространения сакрально-книжного языка для всего славянства, которое в их времена еще не было целиком христианским. Решению этой задачи способствовало не только состояние славянского языкового континуума в IX веке, еще не разорванного территориально приходом венгров и хорошо сохранявшего черты праславянского языкового единства, но и этническое (национальное) самосознание славян, о котором мы можем судить, правда, по более поздним, но достаточно достоверным свидетельствам [Толстой 1993]. Они убеждают нас, что осознание славянского единства в ту эпоху было весьма четко выражено и однозначно, особенно в ситуации противопоставления «свой-чужой». Девятый век можно считать веком стабилизации славянского этноса на весьма обширном пространстве центральной, юго-восточной и восточной Европы, после великой миграции славян в VI в., после освоения новых земель и тесных, уже довольно длительных контактов с новыми европейскими соседями. Не случайно стремление славян «причьстисѧ велицѣхъ ѧзыцѣхъ» (‘быть причастными к великим народам’), спровоцированное византийской кирилло-мефодиевской миссией, обретало силу и реальное воплощение параллельно или вслед за возникновением первых славянских государств – великоморавского, сербского, хорватского, польского, русского (болгарское возникло намного раньше и притом на тюркской племенной основе). Все это определило судьбу древнеславянского книжного языка совершенно иным образом, чем судьбу готского книжного языка, известного по библейским переводам епископа Ульфилы, дошедшим до нас в рукописях V–VI веков. Уместно еще раз подчеркнуть, что язык кирилло-мефодиевских переводов создавался как сакральный, богослужебный и в то же время общеславянский. Создавался третий культурный макроареал в Европе, долженствовавший соседствовать с романо-германским ареалом, где господствовала латынь, и греко-византийским, также далеко не моноэтническим ареалом, где абсолютно преобладал греческий язык2.

Поставленная задача, как часто бывает в истории, не была разрешена в полной мере. В то время как кирилло-мефодиевская традиция принималась западными и южными славянами (распространение старославянского письма и богослужения в Великой Моравии, вероятно, на юге Польши, в Чехии, Паннонии, у альпийских славян – предков словенцев, в Далмации, в болгарских, македонских и сербских пределах), восточные славяне еще не знали «свѣта разумѣнія книжнаго» на родном славянском языке. Когда же этот свет пришел на Русь, к восточным славянам, ученики Кирилла и Мефодия были уже изгнаны или заменены иноязычными проповедниками и пастырями в мире западнославянском и западной части южнославянского ареала. Исключение составляли стойкие «глаголяши» в Далмации, пользовавшиеся древним глаголическим письмом и церковнославянским языком до XX века, т. е. почти до наших дней.

С угасания моравского книжного центра, с изгнания из Моравии и Паннонии учеников Кирилла и Мефодия, а затем с разделения церквей в 1054 г. берет свое начало появление двух автономных культурных ареалов славянского этнического массива, двух территориально и культурно очерченных миров — восточного, Pax Slavia Orthodoxa, и западного, Pax Slavia Latina. На эти культурные миры некоторые исследователи смотрели как на противостоящие и даже антагонистические, что в принципе неверно. Во все времена существовало взаимодействие, взаимопроникновение этих миров, и примеров такого соотношения немало. Это и возрождение славянской литургии в пражском Эмаусском монастыре в 1344 г. при Карле IV, и участие глаголяшей в переводах «Геннадиевской библии» в Новгороде в XV в., и деятельность Франциска Скорины в Праге в 1517–1519 гг., и пребывание Юрия Крижанича в России в 1659–1676 гг., и многие другие факты3.

Сама длительная консервация глаголической традиции, сама глаголяшская книжная культура и славянская литургия – удивительный пример сохранения кирилло-мефодиевского наследия и языка в славянском католическом ареале. Глаголяши как бы принадлежали одновременно и к миру Slavia Latina, и к миру Slavia Orthodoxa, и тем самым осуществляли живую связь между этими мирами. Естественно, что речь идет о культурной, а не конфессиональной, церковной принадлежности [Hercigonja 1983].

В мире Slavia Latina прекратилась в общем недолговечная для него кирилло-мефодиевская традиция, и в качестве сакрального языка, а также языка науки и литературы, вновь оказалась или осталась средневековая латынь. Литературные языки – польский, чешский, локальные неглаголические микроязыки в хорватских пределах не были сакральными, что позволяло им не стремиться к строгому единству формы, не иметь единой, объединяющей нормы. Эти языки не вырастали из одного общеславянского (старославянского, церковнославянского) корня, они были отдельными ростками, языками, возникавшими сами по себе на местной почве. С угасанием кирилло-мефодиевской традиции на западе угас и словенский книжный язык, едва нарождавшийся, как можно судить по Брижиньским (Фрейзингенским) отрывкам. Не было книжного языка и у лужицких сербов и полабян4.

Такая ситуация не означала, что славяне мира Slavia Latina не пользовались благами религиозной, культурной и литературной жизни, не участвовали в ее развитии – они были причастны единой западноевропейской средневековой культуре, пользующейся латинским языком и опирающейся на связанную с ним традицию. И только Реформация с ее обращением к народному языку и «народной» вере решительно изменила ситуацию, только пример Лютера побудил словенцев, сербов-лужичан и отчасти хорватов заняться созданием своих литературных языков на народной основе, своих литератур. Эти языки уже не были сакральными в полном смысле этого слова, они не были языками богослужения, ибо сама Реформация, и особенно некоторые ее ответвления, заменяли богослужение в строгом смысле этого слова проповедью и чтением молитв.

Совсем другая картина и ситуация наблюдается в мире Slavia Orthodoxa. Там в те же времена прежде всего сохранялся культ славянского сакрального языка, единого языка всех православных славян, валахов и молдаван, там наблюдался путь его непрерывного, постепенного и замедленного развития, периодически сопровождаемого консервативными реформами, имеющими своей задачей строгое соблюдение или восстановление принципа «святой старины». Эти консервативные реформы мы называем деятельностью разных школ, «влиянием» или «книжной справой»: тырновская школа патриарха Евтимия в XIV в., ресавская школа (XV в.), видным представителем которой был Константин Философ (Костенечский), первое и второе южнославянское влияние на Руси (XI и XIV вв.), книжная справа на Руси XVII в. и др.

В мире Slavia Orthodoxa национальные литературные языки (точнее, языки преднациональные или донациональные) не возникали порознь, как бы сами по себе, опираясь на ту или иную диалектную базу или койне, как это происходило с языками мира Slavia Latina, а отпочковывались от единого церковнославянского языка сначала в виде его вариантов (изводов или редакций), а затем в виде самостоятельных языков, не теряющих связи с церковнославянской традицией и друг с другом. В разных церковнославянских изводах и книжных центрах постепенное отклонение от нормы само превращалось в норму. Отход и удаление от церковнославянского стандарта происходил не фронтально, а в отдельных жанрах, текстах, в отдельных функциональных сферах одного языка или разных языков. Такая же неравномерность в языковом отношении наблюдалась и в двух типах текстов – переводных и непереводных, оригинальных. В последних приверженность к церковнославянскому книжно-языковому канону была нередко ослаблена или даже сознательно потеснена. Такие явления наблюдались чаще всего в периоды действия в мире Slavia Orthodoxa центробежных сил, которые сменялись периодами центростремительными и были связаны с укреплением авторитета той или иной книжной школы5. Развитие языков мира Slavia Orthodoxa длительное время регулировалось и определялось историческим путем древнеславянского (церковнославянского) языка, имевшего свои локальные разновидности, но остававшегося единым вплоть до XVIII в. В дальнейшем он был оттеснен исключительно в церковную сферу.

Процесс развития отдельных литературных языков в мире Slavia Latina имел иной характер. Во-первых, самостоятельное развитие этих языков, исключая период бытования кирилло-мефодиевской традиции, началось относительно поздно: для чехов – в XIV в., для поляков – в XV в., для словенцев – в XVI в., для сербов-лужичан – в XVI–XVII вв., для словаков – в конце XVIII в., в то время как литературные языки мира Slavia Orthodoxa прошли за первые четыре века (XI–XIV вв.) весьма значительный для их становления и утверждения исторический путь, имея при этом свое как бы единовременное и общее начало.

Во-вторых, возникая и функционируя в условиях гетерогенного двуязычия, т. е. имея в качестве языка-посредника чужую латинскую письменную и устную речь, языки мира Slavia Latina имели иную, чем в мире Slavia Orthodoxa, систему литературно-языковых взаимоотношений6. Для этих языков не существовало единого центра (не столько географического, сколько нормативно-авторитетного), гомогенного им языка-основы вроде церковнославянского, выполнявшего и роль языка-посредника, поэтому в ареале их распространения не наблюдалось процессов центростремительного и центробежного характера7. Взаимное влияние, например, влияние чешского языка на польский, осуществлялось попарно, не через посредствующий центр, а напрямую8. А в период возникновения национальных литературных языков наблюдался обратный процесс отталкивания (например, словацкого от чешского).

В-третьих, в мире Slavia Orthodoxa и в мире Slavia Latina по-разному развивалась и строилась стилистическая система литературного языка. Первоначально в мире Slavia Orthodoxa было установлено достаточно четкое распределение жанров и текстов между двумя языками — общим и частным, например, между церковнославянским и древнерусским или древнеславянским и древнесербским. Существовали и жанры пограничного характера, в которые в равной мере допускался и тот, и другой язык, и именно в такой пограничной сфере чаще всего наблюдалось смешение двух языков, что не считалось предосудительным и нежелательным. В мире Slavia Latina такого взаимопроникновения и «среднего» решения не было и не могло быть, поскольку компоненты были слишком далеки друг от друга. Жанры и тексты между двумя сферами – латинской и соответствующей славянской – разделялись или распределялись достаточно четко, и языковая интерференция имела свои жесткие пределы.

К концу своего бытования в сфере Slavia Orthodoxa гомогенное двуязычие (или диглоссия), например, церковнославянско-русское, постепенно трансформировалось в систему стилей, которую М.В. Ломоносов воспринимал как некое единство, расчленяющееся на три «штиля» – высокий, средний, или «посредственный», и низкий, или «простой» [Вомперский 1970]. Эти «штили» перешли затем в стилистическую систему, характерную для современного русского языка. В мире Slavia Latina гетерогенное двуязычие или диглоссия завершились полным вытеснением из всех сфер функционирования языка-посредника – латыни, не оказавшей на последнем этапе своего присутствия существенного влияния на стилистическую структуру тех языков, с которыми она сосуществовала. В тот же период становления национально-литературных языков, в первой половине XIX в., сербы, в отличие от русских, пошли на решительный разрыв с церковнославянской традицией и уравняли свой литературный язык и его стилистические возможности с хорватским штокавским вариантом литературного языка. Болгары свой отход от той же традиции совершили в более осторожной форме, опираясь в известной мере на русский литературный язык. По пути отталкивания от церковнославянского наследия и литературного русского (великорусского) языка пошли белорусы и украинцы (малороссы), а от болгарского и сербского – македонцы, создавшие свой литературный язык позже всех других славян. Так в XIX–XX вв. структурно-типологическое противостояние двух миров – Slavia Orthodoxa и Slavia Latina – разрушилось, или, проще говоря, перестало существовать. Пользуясь словами Н.С. Трубецкого, заключим, что «будучи модернизированной и обрусевшей формой церковнославянского языка, русский литературный язык является единственным прямым преемником общеславянской литературной традиции, ведущей свое начало от Первоучителей славянских, т.е. от конца эпохи праславянского единства» [Трубецкой 1927: 94].

Предложенный выше краткий анализ ситуации в области письменных и литературных языков славян в их двух культурных мирах может быть дополнен еще более кратким и конспективным обзором ситуации в сфере книжности и литературы.

Литературная ситуация в мире Slavia Orthodoxa и Slavia Latina была во многом изоморфна литературно-языковой ситуации в этих ареалах, что объясняется не только тем, что литературный, книжный язык есть орудие литературы и книжности и одно без другого существовать не может, но также и тем, что литературный язык и литература как таковая являются компонентами культуры. В таком случае можно сказать, что наблюдается изоморфность отдельных культурных слоев.

В мире Slavia Orthodoxa существовала единая древнеславянская (церковнославянская) литература, которая имела определенный состав текстов (памятников), определенную жанровую структуру, свои жанры и каноны и свое развитие, т. е. историю. Эту единую церковнославянскую литературу едва ли можно считать только литературой-посредницей (термин Д.С. Лихачева), ибо она возникла сама по себе, как и древнеславянский (церковнославянский) язык, до появления в славянской среде отдельных древнеславянских «национальных», т. е. этнически окрашенных и очерченных литератур. Поэтому ее следовало бы считать и называть либо ранней общеславянской литературой, т. к. при своем возникновении она была распространена и в среде западных славян и западной части южных славян, либо литературой-основой для всех литератур мира Slavia Orthodoxa. От нее также отпочковывались отдельные литературы – древнерусская, древнесербская, древнеболгарская, она также начинала свою историю с локальных «изводов» (вариантов текстов), а затем имела параллельное развитие с отпочковавшимися славянскими древними литературами. Именно это параллельное развитие позволяло ей выполнять и посредническую функцию, которая, однако, не была основной.

При своем возникновении общая древнеславянская (церковнославянская) литература свою идеологическую сущность и систему ключевых жанров калькировала с системы византийской литературы. Многочисленные переводные с греческого тексты создавали ее основу, и сама она была в раннем периоде развития чем-то вроде суженной проекции византийской книжности конца I и начала II тысячелетия н. э. Переводы текстов перемещали их в другую этническую и культурную среду, делали их из греческих славянскими, ставили в один ряд с другими славянскими, уже не переводными, оригинальными текстами, вводили в литературу в общем иную, чем византийская. Унитарные литературы, как и унитарные языки, мира Slavia Orthodoxa и Slavia Latina были, таким образом, разного характера. Православные славяне имели свою территориальную и этнически ограниченную, но общую для них и для валахов и молдаван литературу, независимую от греческой и латинской, а общая для славян-католиков латинская литература распространялась и на весь германский и западнороманский мир. Со временем, в преддверии и во время Ренессанса, появились и творили славянские писатели-латинисты, обогащавшие общеевропейскую латинскую литературу и создававшие почву для выхода национальных славянских литератур мира Slavia Latina из общеевропейского русла. Отметим еще раз, что в мире Slavia Orthodoxa национальные литературы отпочковывались, в то время как в мире Slavia Latina они возникали чаще всего по отдельности из ряда жанрово ограниченных текстов-произведений, дополнявших в конкретных локальных условиях разветвленную систему жанров латинской общеевропейской литературы.

Общая церковнославянская литература с возникновением отдельных древних славянских литератур – древнерусской, древнесербской и др., находилась с каждой из них в отдельности в отношении дополнительного распределения, составляя с каждой из них одну систему жанров, одну систему текстов. Такая система объединяла «открытую» и «закрытую» традиции текстов, при том что между двумя традициями существовала переходная группа текстов – зона смешения традиций, что в полной мере изоморфно языковой ситуации и практике, сохранявшей и противопоставленность церковнославянского языка древнерусскому или древнесербскому и другим, и условия смешения двух языков, что наблюдается, например, в русских летописях или сербских агиографических текстах. «Закрытая» традиция в мире Slavia Orthodoxa отдавала предпочтение древнеславянскому (церковнославянскому) языку, «открытая» – его корреляту, древнему «национальному» языку. Такое положение в мире Slavia Orthodoxa наблюдалось до XV–XVI вв., хотя и в более позднее время частично сохранялось такое соотношение.

Историки отдельных древних литератур православного славянства искали в доступном им материале истоки конкретных национальных литератур, их корни, их специфические национальные особенности, сюжеты и мотивы. Их интерес длительное время был направлен почти исключительно на «национально окрашенные» тексты, на творчество «своих» книжников и школ. Исследовалось только «свое», а «чужое» обычно описывалось как некий фон «своего», как дополнительный план. Между тем современные представления «своего» и «чужого», на которые опирается большинство исследователей, во многом не соответствуют древним представлениям о своем и чужом, к тому же описание исключительно «своей» сферы книжности и литературного творчества грешит односторонностью. Поэтому, признавая допустимость и правомерность «национального» подхода к истории древнего периода отдельных славянских литератур, следует также признать необходимость полного, в известной мере «наднационального» обозрения истории древнего периода отдельных славянских литератур, истории книжности и литературы как оригинальной, так и переводной – всего того, что читал древнерусский или древнесербский читатель, не полагавший, что переведенное с греческого житие св. Николая Мирликийского – «чужое» произведение, а житие св. Феодосия Печерского – «свое». Так же невозможно выводить за пределы древней литературы или книжности сакральную богослужебную сферу, богослужебные тексты, которые, как показал в своей новейшей работе Александр Наумов (см. [Наумов 1995]), являются осью, стержнем, вокруг которого организуются другие, не богослужебные тексты вплоть до светских жанров различного вида. Литургические богослужебные тексты можно назвать также вершиной пирамиды жанров и текстов, упорядоченных иерархически и взаимосвязанных по ряду признаков и показателей.

История древнеславянской (церковнославянской) литературы необходима также для понимания сущности литературного процесса в целом, происходившего у православных славян. Для столь же цельного и широкомасштабного понимания литературного процесса у славян мира Slavia Latina необходимо обратиться к истории средневековой и ренессансной латинской литературы в Европе и определить долю и характер вклада в эту литературу славянских авторов-латинистов. …

Структура этнического и национального самосознания у славян, все еще недостаточно исследованная, обнаруживает свою изоморфность по отношению к структуре славянской книжности (литературы) и славянских книжных (литературных) языков. Однако этот вопрос заслуживает своего отдельного и подробного рассмотрения.

Литература

Будилович А.С. 1892 – Общеславянский язык в ряду других общих языков древней и новой Европы. Т. I–II. Варшава, 1892.

Вомперский В.П. 1970 – Стилистическое учение М.В. Ломоносова и теория трех стилей. М., 1970.

Голенищев-Кутузов И.Н. 1963 – Итальянское Возрождение и славянские литературы XV–XVII вв. М., 1963.

Голенищев-Кутузов И.Н. 1972 – Средневековая латинская литература Италии. М., 1972.

Гълъбов И. 1986 – Старобългарският и латинският език през Европейското средновековие (Към проблематиката на наднационалните културни езици) // И. Гълъбов. Избрани трудове по езикознание. София, 1986.

История слав. лит. яз.... 1979 – Славянское и балканское языкознание: История славянских литературных языков и письменность. ДО. 1979.

Наумов А. 1995 – Средневековая литература и богослужение // Ricerche slavistiche. V. XLII. 1995. Roma.

Нац. возрождение... 1978 – Национальное возрождение и формирование славянских литературных языков. М., 1978.

Пикио Р. 1993 – Православното славянство и старобългарската културна традиция. София, 1993.

Толстой Н.И. 1988 – К вопросу о древнеславянском языке как общем литературном языке южных и восточных славян //Толстой Н.И. История и структура славянских литературных языков. М., 1988.

Толстой Н.И. 1993 – Этническое самопознание и самосознание Нестора Летописца, автора «Повести временных лет» // Исследования по славянскому историческому языкознанию. М., 1993.

Трубецкой Н.С. 1927 – К проблеме русского самопознания. Собрание статей. Париж, 1927.

Якобсон Р. 1987 – Работы по поэтике. М., 1987.

Aspects... 1984 – Aspects of the Slavic language Question. V. I: Church Slavonic – South Slavic – West Slavic; V. II: East Slavic / Ed. by R. Picchio and H. Goldblatt. New Haven, 1984.

Bogoslovni vestnik 1985 – Bogoslovni vestnik. Let. 45. Stev. 2. Ljubljana, 1985.

Cyryl i Metody 1991 – Cyryl i Metody apostoiowie i nauczyciele Slowian. Cz. 1. Stadia; Cz. 2: Dokumenty. Lublin, 1991.

Frinta A. 1954 — Bohemismy a paleoslovenismy v luzickosrbske terminologii krestanske a jejich dejepisny vyznam. Praha, 1954.

Hercigonja E. 1983 — Nad iskonom hrvatske knjige. Rasprave о hrvatskoglagoljskom srednjovjekovlju. Zagreb, 1983.

Jakobson R. 1985 – Selected Writings. V. VI. Berlin – New York – Amsterdam, 1985.

Keipert H. (б/г) – Kirchenslavisch und Latein. Ober die Vergleichbarkeit zweier mittelalterlicher Kultursprachen // Sprache und Literatur Altrupiands. Munster, б/г.

Picchio R. 1991 – Letteratura della Slavia ortodossa (IX-XVIII sec). Bari, 1991.

Studi... 1972 – Studi sulla questione della lingua presso gli Slavi. A cura di Riccardo Picchio. Roma, 1972.

Примечания

1 А.С. Будилович в книге «Общеславянский язык» ставил своей задачей «опознать законы образования общих языков и проверить их на данных славянского прошлого». С этой целью он рассматривал в 1-м томе «условия образования более известных и важных языков древней и новой Европы, а именно: греческого, латинского, итальянского, испанского, французского, английского и немецкого» [Будилович 1892,1: VI–VII]. Для славянского мира были избраны во втором томе языки церковнославянский, сербский, чешский, польский и русский. Все эти языки А.С. Будилович называет «общими» языками и вводит при этом понятие «частного» языка, наряду с понятием диалекта. Термины «общий» и «частный», судя по контекстам, относятся у А.С. Будиловича к литературным языкам. При этом делается попытка определить отношение «общего» языка «к местным говорам и частным языкам, условия борьбы между ними, значение в этой борьбе естественных и нравственных сил» [там же: VII]. Во втором томе А.С. Будилович главное внимание сосредоточивает «на международном значении церковнославянского языка в древнее время, сербохорватского и чешского в ХV–ХVI вв., польского в ХVI–ХVII вв., а русского в ХVIII–ХIХ вв.» [Будилович 1892. II: VII]. К сожалению, однако, идея создания или принятия одного литературного языка, который был бы в ближайшем будущем, т. е. в XX веке в употреблении у всех славян, наряду с другими «общими» и «частными» литературными языками, идея, волновавшая в прошлом еще хорвата Крижанича, а позже – чеха Юнгмана и многих других славистов и славянофилов, отвлекла А.С. Будиловича от первоначально поставленной задачи компаративного анализа славянских литературных языков, и в конечном результате такого исследования читатель не получил.

2 Возникновение славянского культурного и религиозного мира происходило в условиях притяжения и притязаний двух европейских духовных центров – Константинопольской патриархии и Зальцбургского архиепископа, позже Римского папского престола. Из обильной новейшей литературы, посвященной началу славянской письменности и духовной культуры, отметим лишь два издания, вышедших в славянской католической среде, в Люблине в Католическом университете и в Любляне на Богословском факультете Люблянского университета [Cyryl i Metody... 1991; Bogoslovni vestnik 1985].

3 Изложенные факты хорошо известны и подтверждены богатой литературой, среди которой хотелось бы выделить исследование Р. Якобсона «Основа сравнительного славянского литературоведения» в книге [Якобсон 1987] или [Jakobson 1985].

4 Исследование А. Фринты о богемизмах и славизмах в серболужицкой христианской терминологии позволяет предполагать, что христианство пришло к сербам-лужичанам из Чехии в X в. еще до немецкой колонизации южной окраины Лужицы. Пришла ли вместе с христианством и славянская кирилло-мефодиевская письменность – сказать трудно (см. [Frinta 1954]).

5 См. мою работу «К вопросу о древнеславянском языке как общем литературном языке южных и восточных славян» [Толстой 1988].

6 Нами не ставится задача ответить на вопрос, был ли древнеславянский (церковнославянский) язык «славянской латынью», т.е. насколько функции и культурная роль латинского и церковнославянского языка были идентичны. Этот вопрос затрагивается в работах И. Гылыбова [Гълъбов 1986] и Г. Кайперта [Keipert (б/г)].

7 По мнению Риккардо Пиккио: «Объединяющая и наднациональная функция латинского языка оставалась господствующей в течение нескольких веков. Но выраженная на этом «сверх-языке» литературная цивилизация не была столь компактно латинской, сколь монолитно славянской была литературная цивилизация, формируемая церковнославянским языком» [Пикио 1993: 97].

8 Н.С. Трубецкой делил современные славянские литературные языки на две группы «по признаку примыкания к определенной традиции». К группе церковнославянской традиции он относил языки русский и болгарский, к группе польско-чешской традиции – польский, чешский, словацкий, верхнелужицкий, нижнелужицкий и украинский. Связь между литературными языками первой группы он называл связью по преемству, а связь языков второй группы – по влиянию. Сербскохорватский и словенский литературные языки он причислял к «совершенно выпавшим из всякой связи с литературно-языковыми традициями» [Трубецкой 1927: 28].