Пригов Дмитрий Александрович

Дмитрий Александрович Пригов

Выходишь – птицы низко-низко
Стремительно стригут траву
Хромая девочка Аниська
Из грядки мелкую моркву
Тянет
Так рукавом потрет и съест
И что ж это такое есть
Все? –
Да просто картинка довоенной сельской жизни

Погода благостно прекрасна
Расслабленного вот бери
Меня, размазывай как масло
По всей окрестности Твери
И дальше
И дальше
Так вплоть до чуждого предела
Докуда жертвенного тела
Моего
Достанет
И дальше

Как же нам, старушечкам, не радоваться жизни-то
Как приятно и легко нам жить, старушечкам
Старушенциям
Вышли мы, старушечки на пенсию
Встанем рано-рано поутру, старушечки
Погладим по сторонам не мучаясь страстями мы
Мутными страстями нестарушечьими
А мы свое, старушечки, отмучились
Пусть другие мучаются, обиходятся
Пока им еще не сталось быть старушечками
Старушенциями
А, может быть, и не доведется-таки

Мелькают деньги неземные
Словно небесные синицы
Приходишь в банк и лишь зеницы
Раскроешь, словно у орлицы
Испуганной, а вот иные
Легко переносят подобные суммы –
Привыкшие

Всю ночь гремели тучи
Он вышел на крыльцо
Их влажный рой липучий
Мгновенно на лицо
Его
Налип
Царапать и визжать
Учали! он бежать
Бросился
В дом
Ан, поздно уже

Давай, давай глядеть на небо
Взглядом прищуренным и узким
И выпестуем себе небыль
Там
И выпустим ее на русский
Российский
Простор, чтоб жить и претворяться
Когда же станет притворяться
Что претворилась уже
То уберем
И выпестуем себе новую

Да, время безнаказней вора!
Все, все позабывали люди
Как легендарная Аврора
Из тысячи своих орудий
Взревела к небу: Где ты, Петр?!
Потом добавила: Бог мертв
Здесь
На этом месте

Что-то вроде Чкадуш Евный
Или, может, Чкад Ушевный
Вышел Санечка душевный –
Здравствуй, Сенечка душевный! –
А он смотрит сам не свой –
Строгий! да вот – на кривой
Козе
Такого не объедешь

Черным меленьким шажком
По снегу спешит монашка
Другу говорю: Сашко
Как же это ей нестрашно?
Снег кругом, а она черная! –
Знать, во что-то облаченная
Духовное
Потому и нестрашно! –
Отвечает Сашко

Среди густого снегопада
В тиши какая-то одна
Неавгустейшая монада
Особенно и не видна
По тем временам-то
Прошла на Север стороной
И проросла, и там Москвой
Стала

Вот компанья НТВ
Вот компанья ОРТ
Вот компанья РТР
Вот компанья ТВЦ

Кто их, к черту, разберет
Трехбуквенных!

Вот кошка притворилась мертвой
А и, и вправду – умерла!
Так сильно притворилась мертвой
Что вот и вправду умерла
А как же дальше-то ей жить? –
А вновь живою притворить-
Ся
Если, конечно, в глубине живого абсолютного притворяния осталась возможность обратного претворения мертвого в живое

Куча маленьких собак
Местных
Бросилась вослед скитальцу
Он к ним обернулся, пальцем
Сделал непонятный знак
И они вдруг в щебетающих
Стаю птиц, мгновенно тающих
В небесах
Превратились
И через некоторое время выпали из туч в виде детских обугленных трупиков, но совсем-совсем в другом месте

Воллен зи тотален криг? –
Как-то Геббельс их спросил
И в ответ единый крик:
Воллен! – и что было сил
Каждый в забытье кричал
Некоторых я встречал
Позже
Плоско и неподвижно лежащих на промерзшей и недружественной российской земле

Поигрались
С Граалем
И лагеря
Счастливо
Обозначились

Проезжаем городишко
Называется Дзержинск
Выглянешь – в одном бельишке
Кто-то там бежит – Держи! –
За ним гонятся с обрезом –
Сам ли Феликс? Сам железный
Ли?
Гонится ли?
Убегает ли?

Приехал я на Родину
А там живет правительство
И местную народину
Как милую уродину
Эдакую
Опять в виде учительства
Про рынок просвещает
И как бы посвящает
Чрез то

Во взаимную тайну

Скользит таинственный обходчик
Вблизи сохранности путей
Он быстр, стремителен, находчив
Он полон неземных затей

Вот он оглядывается в оба
Как рысь свисающая с ветвей
И быстро зарывает бомбу –
Это одна вот из затей
Его

Приходит женщина-солдат
Американский
К живому мусульманину
Он женщине-то, может, рад
Но не в военном звании
И качестве
И статусе

Он говорит ей: Женщина!
Знай свое место!
Но американская военщина
В ее образе
Ему в ответ заместо
Ужаса, смирения и почитания:
Лежать!
Руки на голову!
Молчать!

Что в память скудную запало? –
Мышей и крыс ночные тушки
Венецья вдоль своих каналов
Развешенная для просушки
Далеких голосов глиссандо
И Сильвьи лик оливковатый
При поминаньи Алессандро
Мгновенно, словно белой ватой
Некой
Укутываемый

Я плакал слезой Лоенгрина
Вагнеровского
Стопою Орфея входил
Рильковского
Под своды Ерусалима
Небесного
И что же там находил? –
Да, что же ты там находил? –
Безумную негу и прелесть
Неслышимую, как и пелось
Когда-то:
Чредою к чаше той слетает голубь
Чтоб дивной силой чашу напоить